ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Брат! Мать! Эва! Да и вы, Элизабет, не уважаете меня. Иначе вы серьезней отнеслись бы к моей записке, которую я вам недавно показал, и покинули бы этот дом. Не возражайте, — (Элизабет и не собиралась возражать), — я и сам себя не уважаю. Жизнь прошлась по мне, точно дорожный каток. Что ж, сам виноват. Думал, можно сплутовать в игре с жизнью и получить от нее великие ценности, о которых иногда печется молодость: любовь, славу и что там еще. Но, играя с жизнью, получаешь от нее лишь ловкие подделки, с помощью которых она и подминает людей под себя: заставляет любить подделку, внушая, будто это нечто настоящее; вместо любви подсовывает мелкие приключения, вместо славы — минутные удачи. А потом наступает день, когда ты лишаешься даже этих мелочей и отдаешь себе отчет в том, что ты стар, и сам удивляешься тому, что довольствуешься мизерно малым; например, мысль о добром обеде утешает тебя в том, что никто никогда тебя не любил. И вот я понял все это в один прекрасный вечер и наверняка должен был бы опечалиться, но со мной этого не произошло. Давно это было. А потом… ах! Мне пятьдесят семь лет, дитя мое. И сегодня у меня одна лишь забота: как бы раздобыть на ежедневную пачку сигарет, а еще я все время думаю, наемся ли досыта за обедом. Что же касается моих честолюбивых помыслов — вы здесь, Элизабет? — то они стали совсем другими, и сейчас я могу их выразить одной фразой в виде пожелания: лишь бы мой брат не выставил меня за порог!

— Выставить за порог вас, мсье Бернар? — воскликнула Элизабет, пораженная последними словами собеседника. — Кто посмел бы выставить вас за порог при том…

— …что я почти слепой? — тонко подметил он. — Совершенно верно, дитя мое. У моего брата хватило безумия собрать под этой крышей больше народу, чем он может прокормить, и он не выставит за порог слепого. Не так ли, Элизабет?

— Я в этом уверена, мсье Бернар.

— Я тоже, я тоже. Впрочем, если бы такая некрасивая мысль пришла ему в голову, я бы поговорил с ним о всеобщей морали, чтобы увидеть, как он побледнеет. «Чтобы увидеть, как он побледнеет» — это только оборот речи, — поправился господин Бернар, — ибо я этого не увидел бы, а скорее воспринял бы особым чутьем, какое бывает у моих собратьев по несчастью. Ах, дитя мое, до чего же безумен мой брат! Из-за этой самой всеобщей морали, которой озадачивают нас небеса, он открыл дверь усадьбы всем паразитам родственникам! Нас восемь человек, и мы кормимся тем, чего хватило бы от силы троим, да и то если это люди, умеренные в еде. Впрочем, что я говорю — восемь! С вами — девять, Элизабет. Ибо вы остались среди нас, — со вздохом продолжал он, — несмотря на мое предупреждение, которым вы не воспользовались потому, разумеется, что не уважаете меня так же, как и все остальные.