ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Читать он не умеет, это одна из его отличительных черт. Зато он силен. Сегодня вечером подрался в деревне, потому и спит так крепко, и одежда его изорвана. Я взял его к себе после того, как умер его отец, а тот в деревне был главный масон. Брат мой хотел этому воспротивиться под предлогом, что, мол, в усадьбе хватит места только для родственников. Я встал на защиту четырнадцатилетнего сироты и во имя всеобщей морали поселил его здесь.

Старик тихонько засмеялся и поправил очки.

— Сначала бедному мальчугану пришлось немало пострадать, пока он не привык к образу жизни в этом доме. Что и говорить, поменять местами день и ночь — это чудовищно, вы согласны со мной? Ну, пусть мой брат сам может спать только днем, это бы еще куда ни шло, он болен, нервы пошаливают. Но когда еще шесть человек перенимают причуды неврастеника и, подражая ему, живут при свете ламп и свечей, мне порой кажется, Элизабет, что это уж слишком. Наша мать поступает так, потому что она мать и еще не пришла в себя после того, как полсотни лет тому назад произвела на свет такое чудо; Эва — потому что влюблена в это самое чудо, хотя ему уже ничего от нее не надо; госпожа Анжели — потому что она сумасшедшая, вот уже десять месяцев каждый вечер воображает, будто покинет Фонфруад, уедет на поезде, отходящем в час ночи, к своему мужу; Аньель — потому что рожден идолопоклонником и теперь его идол — мой брат. То же самое и со всеми остальными! Этот шарлатан соблазнил их лицемерной добротой и разглагольствованиями о морали. Убедил их, что сносно жить можно только в этом самом доме, который вот-вот рухнет, жить вдали от всех, но рядом с ним, настолько рядом, чтобы он не ощущал своего одиночества. И каждый вечер, опасаясь, как бы не ослабела его власть и как бы эти люди не проснулись и не восстали, он повторяет вчерашние лживые слова, усыпляя страхи, подавляя протест. Порой я спрашиваю себя, а не наделен ли он колдовской силой, как волшебник былых времен, и не повелевает ли он людьми на расстоянии, одним усилием мысли.

— Что вы хотите этим сказать?

— Знаете, почему вы сегодня не ушли? Вовсе не потому, что кто-то пытался вас задержать. Вас сторожили только в первый день, так как необходимо было вас приручить. А теперь это не нужно: вы сами никуда не уйдете. От меня скрыли день и час вашего приезда, потому что мне не доверяют, и моя записка попала к вам слишком поздно, вы к тому времени уже подчинились воле этого человека, еще не увидев его, повиновались его приказам. А значит, Элизабет, вы не ушли, потому что он этого не хотел. Он, видите ли, желает, чтобы рядом с ним были вы, чтобы вы были к нему ближе, чем все остальные, он надеется, что ваша молодость его согреет.

— Мне это непонятно, мсье Бернар. Ведь он не имеет права удерживать меня здесь силой. Я напишу госпоже Лера.