ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Прошло еще несколько мгновений, показавшихся Элизабет нескончаемыми, однако ей все равно хотелось, чтобы мгновения эти длились и чтобы вместе с ними ее не покидала смутная тревога, от которой у нее захватывало дыхание, теперь всему на свете она предпочитала эту непонятную муку, вобравшую в себя столько радости. Ей представлялось, что простыми движениями грубых пальцев Серж забирал себе ее жизнь, и она чувствовала, что сейчас упадет, как вдруг его рука отпустила черный локон.

— Кто это? — спросил он, подбоченясь.

— Элизабет, — хмуро ответил господин Бернар. — Новоиспеченная приверженка всеобщей морали.

— Морали… мсье Эдма, — машинально повторил Серж.

Тут он провел пятерней по своим выгоревшим на солнце и цветом напоминавшим сливочное масло волосам. Светлые на фоне загорелого лица глаза не отрываясь смотрели на оцепеневшую молодую девушку; в этом пристальном взгляде она поочередно прочла любопытство, изумление, легкую насмешку и какое-то непонятное удовольствие. Немного успокоившись, Элизабет снова села в кресло.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросил Серж.

Голос у него был приглушенный и с хрипотцой, но приятный; чувствовалось, как он делает над собой усилие, чтобы говорить тихо, хоть это плохо у него получается, ибо он привык драть глотку, как всякий крестьянин, имеющий дело со скотиной.

— Послушай, Серж, — сказал господин Бернар, осушая носовым платком воду на рукаве, — оставь ее в покое и пойди займись обедом. Скажи Аньелю, что посылать за мной не надо, я спущусь сам. Лучше скажи так: «Бедный слепой спустится в столовую сам». И унеси лампу. Бедному слепому она ни к чему.

— Хочешь, пришлю Марселя? — спросил Серж, направляясь к камину.

— Марсель в саду, — сказала Элизабет, подсознательно желая обратить на себя внимание.

Заслышав звуки нежного и робкого голоса, Серж повернулся к девушке, и Элизабет впервые увидела улыбку, внезапно озарившую красивое, чуть насмешливое лицо юноши. И снова она ощутила в груди бешеные толчки и то же самое, что и минуту назад, — сладкое страданье. За то, чтобы увидеть на лице Сержа вот это выражение счастья и восхищенья, она, как ей казалось, отдала бы жизнь. В смятении Элизабет подумала, как хорошо было бы сто раз вот так расставаться с Сержем, лишь бы каждый раз его улыбка говорила ей о его любви к ней. Словно во сне слышала она, как господин Бернар говорил, что Марсель ему не нужен, и жаловался, что у него теперь мокрый рукав — и даже эти слова делали ее счастливой. Две-три секунды все вокруг казалось ей невыразимо прекрасным, потом Серж взял лампу, пошел к двери и вышел в коридор. Что-то в груди ее защемило, будто чья-то рука стиснула ей сердце. Элизабет встала и пошла вслед за Сержем.