ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Элизабет как раз и пугало то, как жадно он хватал ее локоны, перетирал их в пальцах, нюхал и дышал на них, точно плотоядное животное, ухватившее лакомый кусок.

Заслышав шум на первом этаже, Элизабет вздрогнула.

— Не бойся, — прошептал он. — Сейчас мы сойдем вниз, и ты спрячешься в буфетной. А после того как я разделаюсь со столом, мы удерем.

Вместо ответа Элизабет пожала ему руку, за всю свою жизнь она никогда не была так переполнена счастьем, как в эту минуту. Темная лестница в огромном унылом доме превратилась для нее в сказочный чертог, теперь она любила все: темноту, потрескивание половиц и стен, затхлый запах пыли, которой приходилось дышать, и страстно желала, чтобы шум шагов, удерживавший их здесь, на этом месте, никогда не затихал, ей хотелось стоять вот так, рука об руку с Сержем, до самой смерти.

Немного погодя он взял в руку лампу, не зажигая ее, и оба спустились по лестнице. В прихожей Серж повел Элизабет к низенькой двери под лестницей, которую она прежде не заметила. Потом они прошли довольно большое расстояние, и Элизабет, хоть не видела ни зги, по звуку шагов догадалась, что идет по мощенному каменными плитами коридору. В душе ее ликовал праздник, и она с трудом удерживалась от того, чтобы рассмеяться или идти вприпрыжку, задавала спутнику разные вопросы, но он только шикал на нее. Наконец Элизабет услышала, как Серж позвякал ключами в кармане и открыл дверь, петли которой громко заскрежетали.

— Тут мы можем разговаривать, — сказал он, чиркая спичкой. — Мы в той стороне дома, которая смотрит в долину.

И вот он зажег лампу и провел ею вокруг себя, чтобы показать девушке помещение, в котором она оказалась. Та подняла голову и увидела свод так высоко над головой, что свет лампы едва его достигал. Это был огромный зал. Высоченные стены, оклеенные дрянными, дешевыми обоями пепельно-зеленого цвета, подавляли своей высотой группки стульев и кресел, и те по контрасту казались маленькими. На пол были наброшены старые, истертые ковры, но они не могли скрыть обширное пространство, выложенное розовым кирпичом, который вблизи стен позеленел от сырости. Занавески из сурового полотна плотно закрывали оба расположенных друг против друга окна.

— У монашек это была трапезная, — сказал Серж.

Элизабет стояла рядом с ним, пораженная огромностью этого зала, казавшегося ей излишне просторным, и с любопытством озиралась. В недрах монументального камина три жалких полена пытались создать иллюзию тепла, но лишь исторгали копоть на зябко ютившиеся возле него кресла. В середине зала стол, кое-как загороженный от сквозняков прохудившимися створками обтянутой плюшем ширмы, был покрыт клеенкой и ждал обедающих. Элизабет насчитала шесть приборов.