В этом наряде она казалась неимоверно широкой в плечах, несомненно, за счет поперечных полос спереди и сзади, которые делали ее похожей на зебру или на сторожевую будку в человечьем облике. Под буйной копной черных волос, в которой можно было разглядеть кусочек ограненного гагата, куриное крылышко и виноградную гроздь, голова казалась крошечной. От злости щеки ее раскраснелись, словно их исхлестал холодный ночной ветер, так что цвет этого сердитого лица представлял собой нечто среднее между фиолетовым и темно-розовым — сочетание, не очень приятное для глаз. При неверном свете лампы, освещавшей лишь одну сторону зала, старуха стояла неподвижно, точно раскрашенный истукан.
— Семь часов пути, — рассказывала она, — семь часов, из них два — на двуколке, три — на вонючем вокзале, где меня держал дождь, и два — на скамейке вагона третьего класса. Каково? Так что у меня хватило времени подумать о каждом из вас, друзья мои! Наконец возвращаюсь в полном изнеможении. И кто меня встречает на вокзале?
— Мадам, — робко сказал Аньель, — мы же не знали…
Старуха бросила на него испепеляющий взгляд.
— Кто меня встречает на вокзале? — повторила она нарочито медленно. — Никто. Уже ночь, я замерзла и проголодалась. Но кому какое до этого дело, не правда ли? Значит, к проведенным в пути семи часам пришлось добавить еще и километровую пешую прогулку по дороге, которая превратилась в одну сплошную лужу, с чемоданом в руке и семьюдесятью годами в ногах. И вот, придя сюда, я вижу, что вы собрались пировать у моего очага.
— Пировать! — вполголоса сказала иностранка. — Я, например, не пирую, а грызу ломтик ветчины.
Мать господина Эдма шагнула к сотрапезникам, и те невольно попятились.
— Ну что ж, — продолжала старуха, поднося руки к шляпке, — я принесла вам весть, которая, я думаю, покажется вам весьма интересной.
Резким движением она выдернула из-под виноградной грозди длинную шпильку, словно извлекала ее из собственного мозга, взяла эту шпильку в рот, из-за чего ей пришлось оскалить зубы как бы в торжествующей свирепой улыбке. Затем со всеми предосторожностями сняла с головы венчавшее ее замысловатое сооружение, и видно было, как высоко она ценит этот свой головной убор. Старуха медленно пересекла зал, и все головы, точно связанные с этой важной особой невидимыми нитями, поворачивались ей вслед. Подойдя к прислоненному к стене поставцу, мать господина Эдма положила на него свою шляпку, воткнула шпильку под куриное крылышко и вернулась к сотрапезникам, которые продолжали пожирать ее глазами.
— Впервые в жизни, — произнесла она глухим голосом, — я вернулась ни с чем.
Эхо откликнулось на эти слова, которые метались в полумраке, словно невидимые птицы.
— Да, — продолжала мать господина Эдма.






