ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Все налоги должны быть выплачены в течение месяца, иначе на имущество будет наложен арест.

Наступила мертвая тишина, и старуха, продолжавшая стоять неподвижно перед камином, судя по всему, погрузилась в горестное раздумье; время от времени она издавала негромкий стон, и голова ее меж широких плеч склонялась все ниже и ниже. Никто из собравшихся за столом не шевелился, каждый уныло взирал на свою пустую тарелку, как будто видел в ней свою судьбу, заставившую их всех застыть с таким озабоченным видом. Серж на цыпочках отошел в сторону. И вдруг господин Аньель смущенно пробормотал:

— Вот придет господин Эдм…

Он остановился и хрустнул пальцами, еще более смутившись оттого, что все взгляды устремились на него.

— Так что же, несчастный старик? — спросила мать господина Эдма. — Вот придет мой сын и…

— И мы будем уже не такими печальными! — с неожиданным жаром вскричал господин Аньель.

Старуха лишь пожала плечами, но слух Аньеля уловил всеобщий одобрительный шепот.

— Во всяком случае, — сказал господин Бернар, радуясь тому, что наконец хоть кто-то нарушил зловещее молчание, — как бы суровы ни были законы и каким бы… каким бы затруднительным ни было положение моего бедного брата, — тут он покашлял, — мне ясно одно: законники могут наложить лапу на Фонфруад, на самого Эдма, на Эву и даже на Корнелию, а еще на Аньеля, на Сержа, — (услышав свое имя, каждый вздрагивал), — и — увы! — на вас, многострадальная матушка! Но общепринятые обычаи всех времен… наконец, сама мораль, да, да, сама всеобщая мораль воспрещает преследовать несчастного слепого, не так ли, мсье Аньель?

— О, вы правы, мсье Бернар! — откликнулся Аньель. — Я вам помогу, я буду вашим…

Презрительный смех Корнелии оборвал эту фразу.

— В чем дело? — спросила мать господина Эдма, обратив взор на Корнелию.

— Мама, не слушай! — умоляющим тоном попросил господин Бернар. — Ты прекрасно знаешь, что она вечно твердит одно и то же. Она сумасшедшая.

— Я не сказала ни слова, — заметила Корнелия, поглаживая ладошкой большую гагатовую брошь на груди.

Мать господина Эдма снова повернулась к камину и стала молча смотреть на огонь, а Корнелия тем временем показала господину Бернару острый кончик языка. Серж, державшийся подальше от стола, в глубине зала, приблизился к слепому и что-то шепнул ему.

— Да, конечно, — сказал господин Бернар. — Пусть дадут мадам Анжели глоток вина и маленький бисквит. Не правда ли, мама?

— Разумеется, — безучастно ответила старуха. — Но если сложить глотки вина и маленькие бисквиты, которые подавались этой женщине с тех пор, как она дожидается этого знаменитого поезда, отходящего в восемь минут второго ночи… Серж, мальчик мой, чего я только не наслушалась в деревне про тебя.