ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман продолжает стержневые темы писателя — разрыв в современном обществе естественных человеческих связей, одиночество людей; как все книги этого мастера, он отличается психологической глубиной разра... Полночь Жюльена Грина Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного. Ф. Шеллинг [1] Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц. Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, приз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Долгие годы мне удавалось уговорить этих людей. Я добивалась отсрочки платежей, улаживала разные мелкие дела.

Старуха перешла поближе к огню. Гнев ее мало-помалу улегся, и на смену ему пришла тихая печаль, еще более пугавшая всех присутствовавших, которые почтительно расступались перед ней. Повернувшись к ним спиной, она стала греть руки у огня и продолжала говорить, обращаясь к каминной решетке:

— Теперь всему конец. Прежде всего я пошла в контору Газовой компании. Чтобы вызвать к себе доверие, нарочно оделась поизысканней… надела вот эту шляпку… — она указала подбородком на драгоценный головной убор. — Но вот беда! Посадите человека за окошко с решеткой — и он становится лютым зверем. Служащий этой компании накинулся на меня, как цепной пес… Словом, газа в нашем доме больше не будет.

Старуха мрачно вздохнула и несколько секунд промолчала. За спиной этой грозной фигуры, чернеющей в красноватых отблесках огня, никто не шелохнулся.

— Не будет газа, и электричества тоже не будет, поймите это хорошенько. Напрасно я клялась и божилась, предлагала дать расписку. С таким же успехом могла бы сплясать перед ними фанданго. О продлении кредита не может быть и речи. А по поводу просрочки платежей служащий прозрачно намекнул на взыскание через суд…

— Подобный удар — все равно что удар кирки, разбивающей стены идущего на слом дома, — послышался ровный голос, не высокий и не низкий, — но я все-таки остаюсь верна своей мысли. Этот дом обрушится сам.

— Ах, это вы, Корнелия, с вашими разглагольствованиями насчет слома и обвалов! — не оборачиваясь, сказала мать господина Эдма. — Послушайте-ка лучше, кузина, что было дальше. Из Электрической компании я направилась на телефонную станцию и попросила не отключать наш телефон. «Только представьте себе, — сказала я, — что среди ночи нам вдруг понадобится немедленная помощь полиции или врача…» На меня посмотрели как на дурочку. Телефона, стало быть, тоже не будет.

— Мадам, — прервал ее Аньель дрожащим голосом, — садитесь, пожалуйста.

Старуха отмахнулась от него широким движением руки, по-мужски, опять же не оборачиваясь.

— Пока что я рассказала вам, друзья мои, о своем шествии с крестом на Голгофу. Но вот и сама Голгофа, потому что самое страшное я оставила напоследок. Налоговый инспектор. Как только он посмотрел на меня, я поняла, что совершила ошибку, надев эту… чуточку элегантную шляпку, но я-то надеялась вызвать доверие тех, кто ведает газом и электричеством. Как бы там ни было, только в конторе налогового инспектора я поняла, что жизнь довольно горькая штука, полная превратностей. Он начал задавать мне вопросы, спросил с улыбочкой: «Как вы считаете, мадам, ваша гражданская совесть чиста?» Ну и конечно — ни освобождения от налогов, ни отсрочки.