ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Слава этой книги была ослепительна — и скандальна. Это был несомненный бестселлер на рубеже XIX-XX веков в среде интеллигенции. Оскар Уайльд, отправляясь в тюрьму по облыжному обвинению, взял с собою... Л 29 ЛУИС Пьер. Афродита: Роман античных нравов /Перевод с французского. — Нижний Новгород: «Русский купец», 1993. — 336 с. илл. ISBN 5-88204-020-5 Переводчик: «Русский купец» В книге воспроизведены гравюры французского иллюстратора А. Кальбе До сегодняшнего дня литература, обращаясь к читателю, использовала уловку, лицемерие которой меня отталкивает. «Я изобразил Наслаждение таким, — провозглашает писатель, — как оно есть, чтобы превознести Добродетель». Это чистейшее ханжество, и я не собираюсь вести этой проторенною тропою читателя романа, действие которого разворачивается в Александрии. Ведь плотская любовь, Эрос во всех их проявлениях и со всеми последствиями были для эллинов чувствами всегда добродетельными и всегда достойными почитания. В древности никогда не сочетали понятие эротики с понятием распутства и бесстыдства, которые через израильтян проникли в христианские религиозные догматы. Геродот писал, например, с изумлением и возмущением: «У некоторых народов показаться обнаженными считается бесстыдным. Это варварство!» Когда эллины или римляне желали оскорбить мужчину, слишком часто посещавшего определенную категорию женщин, они называли его словом, ныне означающим всего лишь безобидного «любителя адюльтера» или что-то в этом роде. Если мужчина и женщина, не связанные узами брака, предавались плотской любви, даже не соблюдая тайны, это считалось их личным делом и никого не шокировало. Именно поэтому никак нельзя оценивать поступки древних с точки зрения современной морали. Именно поэтому я написал свою книгу с той простотой, с какой любой эллин отнесся бы к изложенным в ней событиям и страстям. Я бы хотел, чтобы именно так ее и воспринимал современный читател

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Уже светает, а в такое время крошки вроде тебя должны быть в постели. С каких пор детям разрешено гулять по ночам?

— Какая кормилица! Ерунда! — воскликнула Филотис. — Она хочет отнять у нас Тимона!

— Нашлепать ее! Она заслуживает, чтобы ее нашлепали!

И Каллистион, обхватив Мирто за талию, задрала ее короткую голубую тунику.

Но тут вмешалась Сезо:

— Ты с ума сошла! Мирто никогда не знала мужчины. Если она и зовет Тимона, то уж не для того, чтобы переспать с ним, оставьте ее в покое.

— Ну так чего ты от меня хочешь? — спросил Тимон. — Иди сюда и скажи на ухо. Это действительно что-то важное?

— Тело Кризи там, на улице, — чуть слышно проговорила, еще дрожа, девушка. — Мы несем ее на кладбище, я и моя подруга, но она слишком тяжелая. Не мог бы ты помочь нам? Это не отнимет много времени. А потом ты снова вернешься к твоим женщинам...

Тимон восхищенно взглянул на Миртоклею:

— Бедняжка! А я смеялся над тобой! Вы намного чище нас... Конечно, я помогу. Иди к своей подруге, я догоню тебя.

И, обернувшись к своим спутницам, он повелительно произнес:

— Идите ко мне домой, на улицу Потиерс. Я скоро вернусь. И не ходите за мною.

Родис так и сидела у изголовья трупа, где ее оставила Мирто.

Увидев Тимона, она взмолилась:

— Никому не говори об этом! Мы унесли тело, чтобы спасти душу Кризи. Не выдавай нас, Тимон!

— Ни о чем не беспокойтесь, — мягко сказал юноша.

Он подхватил тело подмышки, Мирто — под колени, и они быстро пошли дальше, сопровождаемые прихрамывающей Родис.

Тимон молчал. Уже второй раз за эти два дня человеческие страсти отнимали у него ту, с кем он разделял ложе, и он спрашивал себя, кто и что уводит людей с той дороги, которая ведет к безоблачному счастью...

«Атараксия! — думал он. — Безразличие, спокойствие, сладостная безмятежность! Кто способен вас оценить?! Люди действуют, боятся, надеются, в то время как лишь одно имеет ценность: умение извлекать из каждого мгновения все те радости, которые оно приносит, и как можно реже покидать постель!»

Нескоро добрели они до ворот заброшенного кладбища, но и этот путь подошел к концу.

— Где мы положим ее? — спросила Мирто.

— Возле бога.

— Там, где статуя! Я здесь никогда не была. Я боюсь могил и памятников. И не знаю, где стоит Германубис.

— Он в центре небольшого сада. Поищем. Я был здесь еще ребенком, когда ловил заблудившуюся газель. Пойдем по этой аллее с белыми смоковницами и, наверное, найдем его.

И они действительно нашли его.

Первые отдаленные лучи приближающегося утра смешивались с последними лунными лучами, играя на мраморе. Легкий шелест пальм и смоковниц напоминал отдаленный шум дождя.

Тимон с трудом отодвинул розовый камень, глубоко врытый в землю.

Могила таилась прямо под вытянутыми руками бога, повторявшими жест бальзамировщика.