ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ее рыжие вьющиеся локоны, собранные на затылке в некое подобие снопа, вздымаются, как змеи на голове Медузы, и взглядом карих глаз, которые сейчас кажутся черными, она уже готова обратить Менье в камень.

— Вы не должны позволять ему так себя вести! Это ваше издательство, это наше издательство, и мы должны его остановить! Сегодня утром он отказался подписать договор с этой девочкой, он послал к черту Бальмера, потому что тот хотел оставить за собой права на электронное издание, и нанял в отдел распространения еще двух обормотов. Куда мы катимся?

— Успокойтесь, Сабина. Иначе мадам Мартен, привыкшая к тишине, выставит нас за дверь. Мы спокойно обсудим все наши проблемы за обедом. Я заказал паштет из свиных голов и ската с каперсами.

— У меня даже аппетит пропал.

— Какая жалость.

— Ну ладно. Салат с утиной грудкой и андулет.

— Вот, уже лучше.

Мадам Мартен приносит бруйи. Ставит бутылку на стол, откупоривает, наливает вино в бокалы и присаживается к столу.

— В кои-то веки вы решили дать себе поблажку! За все тридцать лет, что я сюда хожу, вы в первый раз сидите!

— Это не поблажка. Моя работа окончена. Я пришла вам сказать, что продала заведение. Ухожу на покой.

— Сейчас, — вмешивается Сабина, — я попробую угадать, кто его купил. Прада? Стефан Келиан? Уэстон? Кензо?

— Нет, здесь по-прежнему будет ресторан.

Она поворачивается, берет с соседнего столика чистый бокал и наливает себе немного бруйи.

— Какая-нибудь бутербродная? Деревенская ветчина на натуральном хлебе с листиком салата?

— Нет, его купили китайцы, чтобы превратить в ресторан японской кухни.

— Значит, суши. Писк моды.

— И вы это допустили? После гор бланкета, Гималаев свиного паштета и кафедральных соборов кровяной колбасы с картофельным пюре вы приговариваете нас к комочкам сладкого риса, обернутым тонким до прозрачности ломтиком лососины! Разумеется, по бешеным ценам?

— Зато вы, месье Дюбуа, наконец сядете на диету.

— Во всяком случае, моциона мне не избежать. Далеко придется топать, чтобы добраться до приличной харчевни… Вам известно, что я очень любил у вас бывать?

— Мне кажется, я это заметила. Я буду скучать без вас и ваших авторов. Они забавные.

— Далеко не все. Вы уедете из Парижа?

— Пока не знаю. Переезжать в деревню побаиваюсь, оставаться в городе не хочу.

— Чувствую, вы легко сделаете выбор.

Она поднимается и бодрым шагом идет за закусками.

— Что-то не так? — спрашивает Сабина. — Вы как-то побледнели.

— Ничего страшного, обычный предобеденный инфаркт.

— Выпейте глоточек.

Сабина знает не обо всем, что происходит в издательстве, но о многом догадывается не хуже ясновидящей. Из множества имеющихся в ее распоряжении элементов она способна воссоздать цельную картину. На меня она злится. Не понимает, что я затеваю, а потому теряется.