ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если так пойдет и дальше, то через два года во Франции не останется ни одного книжного магазина, производители бумаги разорятся, типографии сдадут свое оборудование в металлолом, авторы будут сочинять мини-тексты на английском языке и печатать их самым мелким шрифтом, а издатели толпой ринутся в «Гугл» и «Амазон», умоляя, чтобы их взяли на работу.

— И что с того? Лично я еще жива, и мне по-прежнему хочется читать и работать в издательстве. Зачем еще патрон, если не для решения проблем? Это ваша забота — предвидеть трудности и сделать все для их преодоления. Докажите, что вы человек с фантазией. Пора уже! Я уверена, ваша реальная роль в издательстве куда больше, чем ваша доля в пакете акций. Ну так удивите нас! Не позволяйте людям без воображения взять над собой верх. Да хоть на наших практикантов посмотрите! Они тут начали что-то вроде «забастовки усердия» — выполняют все инструкции Менье до идиотизма буквально и уже довели его до белого каления. Непрерывно бомбардируют его вопросами. Он просит их что-нибудь сделать, а они давай его выспрашивать, зачем это нужно и какова целесообразность порученного задания. А дело ни с места! Заодно они получают массу полезной информации. Если дальше так пойдет, скоро они вникнут во всю нашу издательскую кухню. Последуйте и вы их примеру. Иначе допустите фатальную ошибку!

{12}

Стоит густая, жирная ночь. Половина четвертого — самый темный, самый безмолвный ее час. Я сижу на диване с читалкой на коленях и все никак не наберусь сил, чтобы нажать на кнопку и вывести на экран текст. Меня страшит то, что сокрыто в ее утробе. Я зол на свое ремесло — оно не давало мне читать значительные, серьезные книги уже состоявшихся авторов, заставляя тратить время на наброски и проекты, на то, чего еще не существует и что, может быть, когда-нибудь состоится — в неопределенной перспективе. На нечто бесформенное. Я делал это во имя будущего, которого не увижу и которое, без сомнения, докажет, что я без конца ошибался: выбирал совсем не те тексты, поддерживал не тех женщин и мужчин.

Я вытягиваю ноги, — они весят, кажется, целую тонну, — и устраиваюсь поудобнее. Что станется с моими авторами через десять лет? В какой бараний рог скрутит их жизнь? И в какой бараний рог скрутят ее самые сильные из них?

Однажды в половине четвертого утра у меня зазвонил телефон. В ту пору я еще спал по ночам. Звонил один из моих авторов, невероятно возбужденный, буквально вне себя. Он прокричал мне прямо в ухо, что наконец-то это случилось — он сменил пол! И только что переспал с женщиной: она рядом и может это засвидетельствовать. Ну вот, добавил он, теперь я гетеросексуал, респектабельный писатель и могу появиться на телевидении, в программе Пиво! На следующее утро он ни свет ни заря ворвался ко мне в кабинет.