ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

С 1452 года, с издания 42-строчной библии Гуттенберга, текст и книга составляли единое целое. Опубликовать текст означало напечатать книгу, чтение текста подразумевало чтение книги, а приобрести те... Читалка Поль Фурнель Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер». Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы. Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом. Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки. — Войдите. Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава. — Я вам не помешала? — Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто? — Я? Я тут на практике. — В каком отделе? — Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать. — И вы хотите прибавки? — Да нет, я вообще работаю без зарплаты. Мне показалось, что она слегка рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Никакого бумажного шелеста, никаких миганий лампочек — текст просто перетекает из читалки в машину, которая слегка вздрагивает и, не выпустив ни единого клуба дыма и ни капли машинного масла, печатает книгу, брошюрует ее и одевает в не сказать чтобы исключительно изящный, но все же настоящий переплет. Бумага грубовата, страницы перелистываются не без натуги — но это книга, которой не существовало и которую я держу в руках.

Уплатив надлежащую сумму, я снова окунаюсь в сутолоку Пикадилли, спеша на свидание с Адель в чайном салоне отеля «Ритц». Здесь царит атмосфера безвкусной роскоши, непроницаемого спокойствия и блаженной неги. Адель уже сидит за круглым столиком под хрустальной люстрой, слегка сгорбившись, как человек, который постоянно мерзнет. Она клюет ломтик огурца, уложенный на смазанный маслом крохотный кусочек губчатого хлеба, который обойдется мне в пятьдесят фунтов, и я понимаю, что она счастлива — счастлива наблюдать за английскими старушками, попивающими портвейн и поедающими кремовые пирожные. Это ее маленькая слабость.

Я сажусь напротив нее и с самым несерьезным видом, на какой способен, протягиваю ей Бенса. Она рассматривает подарок.

— Ну ничего себе! Нашел все-таки, и где? В Лондоне! Сколько лет…

— Штучный товар, моя дорогая! Как костюмчик с Сэвил-роу. Я заказал единственный экземпляр, исключительно для тебя. Второго такого нет.

— Как это?..

Я докладываю о техническом гении несравненной машины

POD,

одновременно потягивая шерри — в Париже мне и в голову не придет взять его в рот, но здесь он как-то кстати. Почти сразу заказываю второй бокал — надо же чем-то запить миниатюрные тосты, на одном из которых я только что не без труда обнаружил креветку на невероятно аппетитной лужице сладкого розового майонеза. К вкусу шерри примешивается тонкий аромат черного китайского чая лапсанг сушонг, который медленно пьет Адель.

Моя жена уже составила программу на вечер: она хочет выпить пива в пабе в час пик (можно подумать, у них бывают другие часы), посмотреть какой-нибудь мюзикл и, наконец, поужинать в индийском ресторане «Ред-Форт», ну, помнишь, там подают такие невероятно вкусные штуки, достойные магараджей…

— … надо полагать, и жен махараджей. Не возражаю.

— А в какой театр мы пойдем?

— Мне все равно. Я готов смотреть что угодно: «Чикаго», «Мамма Миа!», «Авеню Кью», «Парни из Джерси» — словом, все, кроме «Отверженных», потому что они «забыли» поместить на афиши имя Виктора Гюго!

— Это никакие не «Отверженные»! Это «Нотр Дам де Пари» Пламондона, темнотища!

— Съешь тартинку с заварным кремом. Они и правда недурны. Тем более что до благословенной встречи с индийским карри еще не один час.