Я готова была сорваться и кинуться по комнатам, чтобы найти хоть какого-то крепкого парня, взломать проклятущую дверь!
— Слушай, я все понимаю, но найди себе другое место для заседаний! Дзюрить в штаны из-за тебя мне не улыбается! — неожиданно громко гаркнула Ларка.
Так, что я даже поежилась.
Вода затихла.
Соседка повернулась ко мне и подмигнула, победно улыбаясь. Замок щелкнул, дверь скрипнула. Я рванула ее на себя.
Машка сидела на краю пожелтевшего от времени унитаза и размазывала тушь по лицу.
Живая.
Невредимая.
Зареванная.
Разом с облегчением нахлынула неимоверная злость. Захотелось придушить сестру собственными руками! За такую безжалостную манипуляцию моими нервами!
Почувствовала, как чьи-то пальцы легли на плечо — присела, уходя от болезненного касания. Протестующее вскрикнула. Странно, но злость мгновенно улеглась.
— Я пойду, чай нам сделаю, — довольно пропела Ларка, убирая руку с моего плеча.
Дышать сразу стало легче.
— Какой чай в два часа ночи?
— Какой? — улыбнулась соседка. — С коньяком!
Я уяснила давно: если Ларка что-то решила, то убеждать ее в обратном — смысла нет. Все равно не послушает. А нервы твои потрепает. Постарается на славу. Ларка — она ведь матерее каратиста с черным поясом, в сфере отношений. Интернатовское детство научило выживать и никогда не давать себя в обиду. Ни при каких обстоятельствах не казаться слабой. И Лара не казалась, да и мне не давала.
Поэтому, когда Ларкины шаги затихли в коридоре, я лишь хмыкнула и обратила все внимание на сестру. Машка наклонила голову, избегая смотреть мне в глаза.
Прямо на грубо выкрашенный синей краской пол падали ее крупные слезы. Так проникновенно умеют плакать только маленькие дети, актрисы перед объективом камер и… Машка.
Я села на колени перед сестрой, стараясь отключиться от боли, что билась в плече. Взяла Машку за подбородок и заставила посмотреть на себя. Ее лицо было заплаканным, в разводах от макияжа, нижняя губа дрожала. Слезы, как крупные бусины, продолжали скатываться из глаз, скользили по шее за ворот платья.
— Прости меня, — выдавила я. — Машка, я просто очень за тебя волнуюсь.
Бусины перестали падать. Машка последний раз всхлипнула и немигающим взглядом уставилась на меня.
Серьезно.
Удивленно.
С долей необъяснимой вины.
— И ты, — робко сказала она, — прости меня, Марточка.
Настал мой черед удивляться.
— За что?
Маша потупила взор, громко сглотнула и нервно затеребила край платья.
— За все, — коротко сказала она и я поняла, что другого ответа не добьюсь.
Да и насколько он мне требовался?
Взгляд вновь невольно прошелся по ее сбитой фигуре, остановившись на разодранных колготках. Внутри что-то шевельнулось. И это что-то явно не несло в себе ничего хорошего.
Только сейчас я поняла, что выбрала не тот объект для своей злости.






