Рисование для меня всегда было таинством двоих: меня и вдохновения. Сырой материал никогда не получается настолько прекрасным, как должно, чтобы решиться показывать кому-то. А уж если в процесс пленительного танца Музы вклинивается кто-то третий, то и подавно все идет из рук вон плохо.
То грифель крошится, то пальцы дрожат.
Ситуация подобная той, когда плохому танцору и яйца мешают.
— Что? — не выдержала я и резко повернулась к Данилу.
— Неплохо получается. У тебя отличный глазомер, — улыбнулся он, пропустив, словно между прочим, мой недовольный тон. — Только тень справа от третьей ветки надо сделать глубже, тогда текстура будет смотреть сочнее.
Я кинула внимательный взгляд на живой объект своего эскиза и поняла, что Данил прав. Тень получилась плоской. Признать собственную ошибку оказалось нелегко. Особенно, если тебя всегда считали лучшей на курсе.
Когда шершавая ладонь одногруппника накрыла мою руку — все мысли разом выветрились. Он сжал карандаш и стал направлять мои движения. То плавными, длинными линиями, то короткими и даже резковатыми. Рисунок набирал глубину. Я же теряла воздух. С каждым совместным движением пальцев мне казалось, что Данил подводит меня к какой-то запредельной черте удовольствия. Словно позволяет приоткрыть непонятную завесу и утолить любопытство.
— Вот так, — приговаривал он. — Еще немного и станет совсем хорошо.
Кисть под его ладонью пылала. Я сжала карандаш настолько крепко, что не удивилась бы — тресни он прямо под моими пальцами. Все звуки соединились лишь в одно шумное дыхание.
Мое или его? Сейчас было не разобрать.
Еще никто не пытался разделить со мной таинство рисования. Никто не подходил так близко к моей душе. Да, я сама сознательно закрывала эту часть своей натуры от посторонних глаз, но разве кто-то прежде хотел пробраться под эту ширму?
По-настоящему, а не из праздного любопытства, никто и не пытался познать ее. Эту таинственную душу художника. Даже мама.
С каждым уверенным движением Данила, казалось, с меня сдирают кожу, оголяют. Пока не останется лишь сплошной, тугой комок нервов.
— Пора за хворостом. Поможешь?
Вопрос прозвучал подобно грому среди ясного дня. Рука Данила дрогнула, длинная линия искривилась и мазнула по кроне нарисованного дерева, обезобразив идеальную штриховку. Я выдернула ладонь и еще крепче сжала карандаш, пока он не треснул прямо в руке.
Макс рассмеялся.
Его лицо исказила безобразная маска гнева, я отшатнулась и чуть не свалилась с бревна. Данил издал приглушенное рычание. Сорвался ветер. Перед глазами потемнело.
Я зажмурилась и когда через секунду открыла глаза, то все было как прежде. Тихий вечер, спокойный Данил, лениво улыбающийся Макс.






