ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Чайка Альберт Егазаров 1 — Через одну, мальчики! — кричала в тугое брюхо автобуса верткая поджарая старуха с крашеным под солому каре и выражением предельного душевного подъема на морщинистом и все же неестественно юном лице; ситцевое платье в горошек, авиамодели в руке, беленые мелом парусиновые тапочки, — словно из карнавальной процессии ряженых вырвали сей персонаж — задорную комсомолку в роли старухи, но седина и толстый слой морщин, положенные временем, этим обычно мастеровитым гримером, не совсем уклюже прикрывали трескучую, в тон пионерскому барабану, юность. И как вскрик латунного горна звучал ее голос, когда заплеванный мундштук плющит неумелые губы и вместо бодрящего «Вставай, вставай, штанишки надевай!» рвется из раструба хриплый намек, но, пройдя тесное горнило латуни, эхом огненных лет откликается в больших не по возрасту сердцах пионеров и наказами павших героев догоняет уходящий рассвет. И как собственные крылья берегла она бумажные плоскости моделей, держа их вверху, над толпой, подальше от потных касаний и наглого недоуменья. Автобус тронулся, где-то лопнуло, у кого-то хряснуло, что-то шлепнулось и потекло, слабый возглас с требованием всех расстрелять пыхнул у дверей и тут же увяз, как вязнет в груде тел пуля, а вот тронутая старуха устояла, и еще не стихло волнение, а она уже с силой грузчика раздвигала толпу, влекомая странной целью — затылком, похожим на стиральную доску; конечно, пройти было непросто, крылья хлопали полицам, кого-то задел хвост, кого-то нос, какая-то визгливая дамочка извещала всех о дороговизне колготок, но странная пассажирка в ситце этого уже не слышала, и она не скандалила, нет, она даже извинительно улыбалась за что-то посто

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Почему же создатель не уродует их, приспосабливая к уродливому окружению, почему оставляет им нужды, большие и малые, лунные и семенные, почему в землянках, бараках и переполненных госпиталях, зачастую не дав ни человеческой койки, ни надежды на выздоровление, он толкает их в торопливые объятья, порой с ожиданием в томительных очередях, а порой и с легкомысленной болезнью, вызывающей теперь только усмешки; и почему от мирной жизни остается понос, но исчезают теплые туалеты, почему женщины должны воевать, оставаясь плодоносящими, и выходить на боевые дежурства во время месячной слабости, а мужчины — пить спирт и быть нарочито грубыми из страха пропустить вместе с наслаждением демонов слабости, крадущихся из женского лона?

Почему есть война?

Почему есть война и война? — задавалась Чайка вопросом. — Одна война в газетных строках и голосе Левитана, приказах командования и сводках, и другая — в тоске промозглого утра, в мокрых портянках и спиртовом перегаре?

Быть может та война будет для Чайки в воздушных боях с коварными фрицами, что прячут злобные ухмылки за колпаками своих «мессершмитов», или в торжественных тостах после крупных побед, или в наградах, сверкающих на тугих гимнастерках?

Занятия продолжались.

Странно, кличка у Николая против ожидания была не Хвост, а Страна, его и на КП вызывали: Колька Страна, — быть может из-за математической тяги Хвостова к абстракциям бесконечно большого и малого.

На войне это протекало предельно просто. Спирт, пайковая тушенка, несколько проверенных щипков, притворный храп, доносящийся с соседней койки, задавленный ладонью стон.

…Если призрак любви не маячил над ложем.

Тогда это превращалось в мучения и слезы, тогда раковая опухоль нежности насмерть поражала самца и лишала вульгарной привлекательности самку, тогда на узкой кровати, стоящей посредине разрывов и смерти, встречались

увидевшие

себя люди и мучали друг друга заботой до самого утра, вызывая негодование, сочувствие и зависть соседей.

Входя в столовую, Чайка сразу обратила внимание на крупный затылок в ежике волос, на короткую, тщательно выбритую шею, что мощно выпирала из свежей полоски воротничка. Запах чужой увсренности, нахальный и резкий, соединяясь с испарениями дефицитного одеколона, исходил от шеи и разливался по столовой.

Человек с крупной головой и хорошо откормленной шеей столовался один.

И разговоры за соседними столиками, против обыкновения, велись вполголоса, без обычного буйства и пластической демонстрации боя, когда ложки, тарелки и кружки заменяли технические средства, а голосовая имитация очереди: «та-та-та!», летела, казалось, со двора довоенного детства.