Почему же создатель не уродует их, приспосабливая к уродливому окружению, почему оставляет им нужды, большие и малые, лунные и семенные, почему в землянках, бараках и переполненных госпиталях, зачастую не дав ни человеческой койки, ни надежды на выздоровление, он толкает их в торопливые объятья, порой с ожиданием в томительных очередях, а порой и с легкомысленной болезнью, вызывающей теперь только усмешки; и почему от мирной жизни остается понос, но исчезают теплые туалеты, почему женщины должны воевать, оставаясь плодоносящими, и выходить на боевые дежурства во время месячной слабости, а мужчины — пить спирт и быть нарочито грубыми из страха пропустить вместе с наслаждением демонов слабости, крадущихся из женского лона?
Почему есть война?
Почему есть война и война? — задавалась Чайка вопросом. — Одна война в газетных строках и голосе Левитана, приказах командования и сводках, и другая — в тоске промозглого утра, в мокрых портянках и спиртовом перегаре?
Быть может та война будет для Чайки в воздушных боях с коварными фрицами, что прячут злобные ухмылки за колпаками своих «мессершмитов», или в торжественных тостах после крупных побед, или в наградах, сверкающих на тугих гимнастерках?
Занятия продолжались.
Странно, кличка у Николая против ожидания была не Хвост, а Страна, его и на КП вызывали: Колька Страна, — быть может из-за математической тяги Хвостова к абстракциям бесконечно большого и малого.
На войне это протекало предельно просто. Спирт, пайковая тушенка, несколько проверенных щипков, притворный храп, доносящийся с соседней койки, задавленный ладонью стон.
…Если призрак любви не маячил над ложем.
Тогда это превращалось в мучения и слезы, тогда раковая опухоль нежности насмерть поражала самца и лишала вульгарной привлекательности самку, тогда на узкой кровати, стоящей посредине разрывов и смерти, встречались
увидевшие
себя люди и мучали друг друга заботой до самого утра, вызывая негодование, сочувствие и зависть соседей.
Входя в столовую, Чайка сразу обратила внимание на крупный затылок в ежике волос, на короткую, тщательно выбритую шею, что мощно выпирала из свежей полоски воротничка. Запах чужой увсренности, нахальный и резкий, соединяясь с испарениями дефицитного одеколона, исходил от шеи и разливался по столовой.
Человек с крупной головой и хорошо откормленной шеей столовался один.
И разговоры за соседними столиками, против обыкновения, велись вполголоса, без обычного буйства и пластической демонстрации боя, когда ложки, тарелки и кружки заменяли технические средства, а голосовая имитация очереди: «та-та-та!», летела, казалось, со двора довоенного детства.






