ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Чайка Альберт Егазаров 1 — Через одну, мальчики! — кричала в тугое брюхо автобуса верткая поджарая старуха с крашеным под солому каре и выражением предельного душевного подъема на морщинистом и все же неестественно юном лице; ситцевое платье в горошек, авиамодели в руке, беленые мелом парусиновые тапочки, — словно из карнавальной процессии ряженых вырвали сей персонаж — задорную комсомолку в роли старухи, но седина и толстый слой морщин, положенные временем, этим обычно мастеровитым гримером, не совсем уклюже прикрывали трескучую, в тон пионерскому барабану, юность. И как вскрик латунного горна звучал ее голос, когда заплеванный мундштук плющит неумелые губы и вместо бодрящего «Вставай, вставай, штанишки надевай!» рвется из раструба хриплый намек, но, пройдя тесное горнило латуни, эхом огненных лет откликается в больших не по возрасту сердцах пионеров и наказами павших героев догоняет уходящий рассвет. И как собственные крылья берегла она бумажные плоскости моделей, держа их вверху, над толпой, подальше от потных касаний и наглого недоуменья. Автобус тронулся, где-то лопнуло, у кого-то хряснуло, что-то шлепнулось и потекло, слабый возглас с требованием всех расстрелять пыхнул у дверей и тут же увяз, как вязнет в груде тел пуля, а вот тронутая старуха устояла, и еще не стихло волнение, а она уже с силой грузчика раздвигала толпу, влекомая странной целью — затылком, похожим на стиральную доску; конечно, пройти было непросто, крылья хлопали полицам, кого-то задел хвост, кого-то нос, какая-то визгливая дамочка извещала всех о дороговизне колготок, но странная пассажирка в ситце этого уже не слышала, и она не скандалила, нет, она даже извинительно улыбалась за что-то посто

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Взлетая мыслью ввысь и покоряя небо, Чайка как-то пропустила момент, когда она оказалась у тетки, а та ей все пыталась объяснить, куда затерялись ее родители, что было Чайке в общем-то неинтересно; родители затерялись для Чайки давно, когда она еще Лизой была и канючила, чтоб папа взял ее на горки, но папа спешил в агитбригаду, а мама, спихнув ее ворчливой бабке, упархивала в кружок красного ткачества. Бабка же беспрестанно доводила ее разговорами о боге и раздражала какой-то поповской темнотой, висевшей в углу и чадящей плохим салом… и довела: Чайка выкурила из дома этот опиум для народа, основательно поработав топориком над темной доской. Бабка ее прокляла и с тех пор стала побаиваться, при каждом ее появлении испуганно вздрагивая и крестясь, и прямо в глаза уж более не смотрела — на сторону воротила, ну и за свое, конечно, — крестилась. От этой дурной привычки Чайка ее так и не отучила.

…Тетка купила ей новое мадаполамовое платье, блестящие ботики, себе — бутылку водки, позвала за стол, заставила надеть платье, причесаться — поохала, удивляясь ее быстро растущим грудям, подвела к зеркалу.

Чайка вначале подумала, что тетка ее разыгрывает — налепила поверх стекла афишу — так неожиданно из мутноватого мира Зазеркалья вынырнула белокурая красотка, копия сразу двух кинозвезд, немецкой и нашей, советской, которая начинала покорять горизонты всенародной любви тем, что для ткачих она была ткачихой, трактористы видели в ней мечту механизатора, ученым актриса казалась коллегой, а революционерам боевой подругой, — но не только на поля в аудитории и цеха заглядывала эта звезда — перигеем ее небесного хода было схождение в хлев, к свиньям, в ужасы откорма и рекордных убийств.

Тетка была удивлена сама не меньше, чем Чайка, она даже забыла, для чего водка на столе и весь этот маскарад, «я покажу тебя режиссеру, — первым делом сказала она и только после второй рюмки вспомнила:

— значит… родители твои… на Север уехали… осваивать».

Чайка восприняла новость на редкость спокойно, только из школы, где она была примерной ученицей, пришлось уйти, труднее было скрыть, куда, а еще труднее отбиться от обнаглевшего физкультурника, решившего, что раз «чеэскаэрка», то и дозволено все.

А небу было наплевать на аббревиатуры. Небо принимало людей без статусов и сокращений, небо принимало (или не принимало) только полностью, без всяких там Ф.И.О., Г.Р. и М.Р. И оно не позволяло так себя провести, как дала обмануть себя Чайка, на короткий, но стыдный миг мишурного ослепления забывшая, что она — Чайка, а не какая-то начинающая мосфильмовская блядь с «хорошими шансами на образ».