ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Чайка Альберт Егазаров 1 — Через одну, мальчики! — кричала в тугое брюхо автобуса верткая поджарая старуха с крашеным под солому каре и выражением предельного душевного подъема на морщинистом и все же неестественно юном лице; ситцевое платье в горошек, авиамодели в руке, беленые мелом парусиновые тапочки, — словно из карнавальной процессии ряженых вырвали сей персонаж — задорную комсомолку в роли старухи, но седина и толстый слой морщин, положенные временем, этим обычно мастеровитым гримером, не совсем уклюже прикрывали трескучую, в тон пионерскому барабану, юность. И как вскрик латунного горна звучал ее голос, когда заплеванный мундштук плющит неумелые губы и вместо бодрящего «Вставай, вставай, штанишки надевай!» рвется из раструба хриплый намек, но, пройдя тесное горнило латуни, эхом огненных лет откликается в больших не по возрасту сердцах пионеров и наказами павших героев догоняет уходящий рассвет. И как собственные крылья берегла она бумажные плоскости моделей, держа их вверху, над толпой, подальше от потных касаний и наглого недоуменья. Автобус тронулся, где-то лопнуло, у кого-то хряснуло, что-то шлепнулось и потекло, слабый возглас с требованием всех расстрелять пыхнул у дверей и тут же увяз, как вязнет в груде тел пуля, а вот тронутая старуха устояла, и еще не стихло волнение, а она уже с силой грузчика раздвигала толпу, влекомая странной целью — затылком, похожим на стиральную доску; конечно, пройти было непросто, крылья хлопали полицам, кого-то задел хвост, кого-то нос, какая-то визгливая дамочка извещала всех о дороговизне колготок, но странная пассажирка в ситце этого уже не слышала, и она не скандалила, нет, она даже извинительно улыбалась за что-то посто

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И тут вместо удара она почувствала мягкую, но властную силу, взявшую ее к себе на руки и подбросившую вверх; а потом этот невидимый покровитель, как когда-то в детстве папа, закружился с ней по уходящей к небу спирали…

По мнению наблюдателей Чайка экзамен провалила, а ее полеты над кратером потухшего вулкана со спиральным подъемом были расценены как опасные судороги напуганного новичка, чубатый же инструктор вновь окрылел, надеясь, что неудача подтолкнет эту птичку к нему за добрым и нужным советом в нелегком для слабого пола деле покорения воздушных высот.

На следующий день были показательные полеты мастеров. Чубак (фамилия его была именно такой) был тут как тут: взявшись растолковать Чайке нюансы планирования, он умудрился испортить ей весь праздник: тупость его острых замечаний конкурировала разве что с плоскостью незатейливых шуточек и округлостью стонущей от вожделения плоти.

Экзамен ей все же пришлось сдавать. Вторично. На сей раз Чайка знала, что нужно делать — глаза ни в коем случае не закрывать, и не «нюхать», конечно, а считать.

Ползать по небу оказалось нетрудно…

А Чубак, гордо подбрасывая чуб, вился вокруг комиссии и время от времени важно изрекал: «Моя… — и хотелось ему ограничить себя этим словом, но пока он вынужденно добавлял: — школа».

И откуда ему было знать, что помимо Чайки она была еще волейболисткой, гимнасткой и байдарочницей, и нежные холмики грудей у этого человека нового типа были надежно прикрыты крыльями тренированных мышц, так зажавших его изогнутое запястье, что пришлось накладывать шину и ограничиться лишь магическим обладанием строптивой ученицей в виде низкой брани и матерных обещаний, похожих в чем-то на романтические обеты верности бесследно сгинувших рыцарей.

Только зря ее не допустили к соревнованиям. Говорят, не было летного стажа и какой-то классификационной карточки. Да это бы ничего — энтузиазм мог смыть все кастовые барьеры отборочного списка, а массовка длиннокрылых планеров, соперничающих в белизне с облаками, была бы явно по душе небожителям. Поэтому «в виде исключения» допустили почти всех. За пределами «почти» в плену строгих правил оказалась одна Чайка. Исключений, что уже стало привычным, было во много крат больше, чем жестких правил и строжайших предписаний. Но строгие правила и грозные инструкции подобны богам: как последние сдуваются над пустыми алтарями и уступают небеса второй смене, так первые теряют свою власть от долгого неупотребленья. У правил же строгая диета, одни лишь применения служат им пищей, случается, что и кровь пленников, стекающая с алтаря — не всегда след преступления, есть народы, чье солнце перерабатывает ее в нужный всем свет.

А жертву избирает жрец.