На ней тоже была белая аукционная мантия, правда, теперь живописно украшенная красным и черным: кровью и сажей.
Этта отскочила от отца, тревожно вскрикнув.
При виде них холодная маска на лице Роуз чуть треснула, приоткрывая облегчение.
– Сможешь вывести ее отсюда? – спросил Генри.
Роуз ничего не сказала, только кивнула.
– Нет! – Этта вырвалась из его рук. – Вы не понимаете… Астролябия – ее нельзя уничтожать…
Знакомый крик заставил Этту резко обернуться. Николас с Софией и Ли Минь укрылись за перевернутым столом. Навалившись разом, они подняли его и направили, как таран, на двоих Теней, по очереди вонзавших свои когти в поверженное тело одного из Тернов, пытаясь доползти до раненого юноши.
Взглянув на мать, Этта едва признала ее в побледневшей от ужаса женщине.
Этта медленно повернулась.
Наибольший ужас внушала тишина вокруг него, засасывавшая все звуки, словно вакуумом. Стены, казалось, кланяются ему, сгибаясь, как будто с каждым шагом он отъедал от мира очередной кусочек. Человек в золотом облачении скользил через погром в шатре, битва облетала его, закутанные в тени нападающие загоняли добычу в кабинки, будто хищники, жаждущие вонзить клыки в плоть добычи. Подол его мантии был до колена пропитан кровью.
Генри протянул было к ней руку, но первой Этту схватила Роуз. Девушка обнаружила, что ее затолкали за мамину спину, прижав к стенке шатра. Сияющий человек шел мимо них. Вблизи его лицо напоминало рисовую бумагу. На одно ужасное мгновение Этта вообразила, что видит, как черная кровь течет по его ветвящимся словно корни жилам.
Но она не дрогнула – это тряслась ее мать. Роуз Линден – охотница на тигров, беглянка из плена Айронвудов, покорительница неизвестного будущего – дрожала мелкой дрожью. И, как будто этот животный страх распространялся по воздуху, сияющий человек внезапно остановился и повернулся к ним, ища их глазами. Во взгляде зажглось узнавание, когда он, наконец, увидел Роуз. Мертвенные губы изогнулись в пугающей пародии на улыбку.
– Приветствую тебя, дитя мое.
Шепот.
Проклятие.
Понимание залило Этту, заполняя пробелы в картине жизни ее матери, которую она недавно начала собирать. Генри заслонил собой их обеих, но старик не проявил к нему ни малейшего интереса. Когда он проходил мимо, отец отшатнулся, словно сияющий человек задел его душу. Что-то было в том, как сам воздух завивался и дрожал вокруг человека, кланяясь ему, от чего у Этты вновь засосало под ложечкой.
– Боже мой, Рози… – пробормотал Генри, поворачиваясь к ней.
– Теперь… веришь? – ранимость, сквозившая в маминых словах, пугала.
– Прости, – сказал Генри. Так тихо, что Этта сомневалась, услышала ли его мама среди грохота сражения.






