Он мог свободно размахивать правой рукой, с силой, которой не чувствовал уже несколько недель.
– Нет, – выдохнул Николас, – не может быть…
Кольцо с пальца исчезло.
Он все оглядывался и оглядывался, поворачиваясь то к деревьям, то к оживленным звукам войны, доносящимся от лагеря Королевской артиллерии. Со своего места он мог различить шеренги марширующих солдат, чьи мундиры в сером штормовом свете делались еще краснее. Николас искал проход, напрягая слух в попытке уловить его обычный грохот.
Но не слышал ничего.
Боже правый!
Исчез, словно и не существовал вовсе.
Он несколько раз обошел рощицу кругами, словно ожидая, что проход выскочит, как потревоженная змея из укрытия.
Он сделал это. Давление в груди обострилось, став невыносимым.
Все кончено.
Николас был один, но живой! И здоровый – схлопывание всех проходов словно бы выжгло яд из его тела, стерло пятно последних недель с его жизни. Он поймал себя на том, что невольно перебирает воспоминания, подтягивает их поближе, опасаясь, как бы и их не украли. Как бы их не унес осенний ветер, гнавший мимо пунцовые и золотые листья.
Николас стоял неподвижно, просто дыша, впитывая жизнь вокруг себя. Все его решения… они основывались на предположениях, домыслах. Пока смерть ходила за ним по пятам, отставая на пару шагов, размышления, что будет потом, казались совершенно несущественными.
Он не мог коснуться Этты, или обратиться к Ли Минь с Софией, или проверить, цел ли Джулиан. Он не мог ничего, кроме как стоять на одном месте, пока мысли плыли, будто облака, в разрастающейся пустоте внутри.
Это нужно было сделать. Это нужно было закончить.
Возможно, София была права, называя его трусом за то, что он был готов сдаться, даже пусть и во имя такого финала. Он, несомненно, был трусом, выбрав бесповоротный конец, веря, что ему не доведется жить и видеть, что он с ним сделает.
– Эй, ты!
Николас поднял глаза, встретившись взглядом с солдатом, патрулирующим лагерь артиллерии по периметру. Солдатик оказался совсем юный, моложе него, и в его взгляде уживались одновременно и подозрение, и неподдельная тревога.
– Что вы здесь делаете, сэр?
Николас выпрямился, прочистил горло.
– Я… вышел полюбоваться видом. Приношу свои извинения.
– Вижу, – ответил солдат, но новые нотки в его тоне оставили Николаса в недоумении, что он, собственно,
видел
.
Считает, поди, что я сбежал от хозяина
. Состояние его одежды, раны – все говорило в пользу этого. От таких мыслей по спине пробежал холодок тревоги. Он не просто вернулся в эту эпоху, он погрузился в нее, обреченный тонуть во всем ее лицемерии и жестокости. Носить… намордник, положенный ему.






