И посмотрел сквозь оконное стекло в непроглядный мрак, прямо в глаза иудушке Серопузо.
Стукач отшатнулся, точно его ударили, и приглушенно сказал:
— Давай, ребята, вяжи его…
Фрося услышала, как в сенцах зашлепали босые ноги, много ног, как кто-то кашлянул, кто-то пробормотал матерное, и, похолодев, отрешенно подумала: «Пришли, окаянные».
Дверь распахнулась, и в комнату ввалилось сразу человек двадцать. Серопузо благоразумно остался снаружи, наблюдая через оконце.
— Что надобно? — спросил отец Михаил, подняв голову.
Спросил вроде бы тихо, но чистый его голос перекрыл шум, издаваемый многочисленной братвой. И было в его голосе что-то такое, от чего гопники завяли, затоптались на месте, готовые повернуть назад.
Фрося посмотрела на странника. Тот был спокоен, губы тронула легкая улыбка, но в глазах тускло поблескивал свинец. Недобрые у него были глаза, неприветливые.
— Вяжи его, — крикнул в окно Серопузо. — В глаза не смотреть.
От волнения он сорвался на визг, но его услышали. Кто-то из гопников сдернул с гвоздя брезентовый плащ, накинул на странника. Навалились сразу четверо и вдруг разлетелись в разные стороны.
Отец Михаил начал вставать, однако гопники, опамятовавшись, не дали этого сделать. Подмяли, образовав на нем муравейник, отлупцевали до потери сознания (хватило трех секунд — каждый гопник сунул пару раз жилистым кулаком, в итоге получился град бешеных ударов), потом связали бесчувственного по рукам и ногам.
Фрося рванулась на помощь, но подойти не дали. Сзади обхватили грубые руки, и кто-то похотливо прогундосил в ухо: «Побалуемся, крошка?» Она изловчилась, треснула кулачком по причинному месту. Гопник взревел, развернул красотку и ударом в челюсть послал в нокаут…
Задержанных отнесли в калачевский офис, ключ от которого имелся у Серопузо, и заперли в одиночной камере. Да, да, в современном офисе современного отделения службы безопасности имелся подвал, а в нем, как в старые добрые времена, ряд камер — три общих и две одиночных.
Слава Богу, Фросю не связали, и она, очнувшись, освободила от тугих пут страдающего отца Михаила, который о своих страданиях не проронил ни слова. Считал, что сам виноват, ибо не потрудился даже встать. Думал одолеть бандитов одной силой духа. Ан нет, не вышло, таких надобно кулаками и астральными блоками, но лучше палкой, палкой. Толстой и суковатой.
И на голос, посоветовавший внимательно изучить послание, не обратил должного внимания, только поколупал пальцем в волосатом ухе.
Рядом досадливо крякнули, плотный желтый конверт сам собой раскрылся, из него выдернулся сложенный вдвое лист бумаги и, распахнувшись, с треском припечатался на столешнице прямо под носом газового магната.






