ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Все ближе 21 декабря 2012 г. — день, когда, согласно пророчеству древних майя, истечет отмеренный человечеству срок. Все чаще звучит роковой вопрос: погибнет ли наша планета или мы сможем шагнуть в... Двенадцать Уильям Глэдстоун От автора Дорогой читатель! Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут. Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле Земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям. Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «Двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии. Выбор за вами. В радости — Уильям Глэдстоун 12 марта 1949 года Большой взрыв, имевший место двенадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года, не был тем событием, которое привело к возникновению жизни во Вселенной. Оно подробно описано Стивеном Хокингом и многими другими учеными. Тем

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Неудивительно, что Герберт обратился за советом и помощью именно к старому хорошему знакомому, когда забрал из больницы жену с диагнозом «клиническая депрессия».

Джейн смолоду каждое лето проводила пару недель на взморье. Тамошняя атмосфера ее буквально притягивала. Став молодой матерью, она вместе с Гербертом и детьми неизменно выезжала на Кейп-Код, Лонг-Айленд, а то и поближе, на виноградники Марты, словом, туда, где можно часами смотреть на мерный бег волн. И днем и ночью гипнотический транс моря, его глухой шум, беспрестанное движение набегающих и отступающих волн неизменно поглощали Джейн, ввергали ее в состояние блаженной безмятежности.

А потому, заслышав насчет депрессии, Говард Грэй мудро порекомендовал снять там для Джейн на месяц домик. Пусть поправляется наедине со своим возлюбленным океаном.

Согласилась на это и Джейн, при условии, чтобы в таком «дефективном» состоянии, с нервным тиком, бередящим левую щеку, ее не видел никто. Ни муж с детьми, ни даже уборщица! Жить там она должна одна, без всякого стороннего догляда.

Однако доктор Грэй временами к ней все же наведывался. Море и отдых — это само собой, но полная изоляция все-таки тоже вредна. А так как больная регулярно нуждалась в болеутоляющем и снотворном, он стал приезжать к ней каждые выходные. Поначалу Говард останавливался в пляжном мотеле, но как-то незаметно для себя постепенно перебрался под уютную крышу ее бунгало. Надо же кому-то иной раз побаловать больную вкусненьким, а то и элементарно прогуляться с ней по пляжу. Так Грэй шаг за шагом вновь ввел Джейн в контакт с людьми, внушил ей, что красота никуда от нее не делась. Она по-прежнему достойна всей той же любви, которую получает от жизни.

Так произошло неизбежное. Говард Грэй полюбил Джейн. Этот внезапный взлет чувств наполнил их обоих подъемом, противиться которому ни он, ни она не имели ни возможности, ни, честно сказать, желания. Брак у Говарда выдался не особо счастливым, но вместе с тем семейная ответственность и наличие двоих детей мешали ему с головой уйти в любовь или же на корню нарушить святость отношений доктора и пациента.

Перед собой он оправдывался тем, что акты их любви способствуют исцелению и самым интимным образом доказывают Джейн, что красота в ней не пошла на убыль. Ведь она и в самом деле была полна живейшей, трепетной сексуальности, любовное признание которой требовалось в эту пору как раз не от мужа, а от иного мужчины. Здесь надо сказать, что до этого лета Герберт был единственным, с кем Джейн занималась любовью. Если бы она того пожелала, то Говард, пожалуй, решился бы на уход от жены и детей. Но она этого не пожелала. Любовь к Герберту, равно как и к детям, не пошла в ней на убыль. В Джейн уменьшилась лишь любовь к себе.