ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Все ближе 21 декабря 2012 г. — день, когда, согласно пророчеству древних майя, истечет отмеренный человечеству срок. Все чаще звучит роковой вопрос: погибнет ли наша планета или мы сможем шагнуть в... Двенадцать Уильям Глэдстоун От автора Дорогой читатель! Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут. Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле Земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям. Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «Двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии. Выбор за вами. В радости — Уильям Глэдстоун 12 марта 1949 года Большой взрыв, имевший место двенадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года, не был тем событием, которое привело к возникновению жизни во Вселенной. Оно подробно описано Стивеном Хокингом и многими другими учеными. Тем

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Макс по большей части общался с Роберто — то за картами, то в разговорах о музыке, архитектуре или еде. Будучи гурманом, Роберто познакомил своего иностранного приятеля с безмерным ассортиментом блюд испанской, каталонской и баскской кухни.

Самым же задушевным было общение с Эмилией, младшей в семье. Ей было двадцать, так что в возрасте у них получался более-менее паритет. Она изучала литературу в Барселонском университете, и они часами беседовали о классиках, писателях и поэтах, глубоко погружаясь в философские аспекты. С Максом они были как брат с сестрой. Ни о каком флирте и речи идти не могло. К тому же у Эмилии был состоятельный поклонник из Мадрида, Китано, исправно наезжавший по выходным. Он, не скупясь, водил ее и Макса то в театр, то на балет. Захаживали они и в рестораны с варьете.

При этом самым колоритным персонажем в семье была, пожалуй, la señora — вдова Сеговии. Ее муж в свое время создал вполне успешную контору по медицинскому страхованию, но, увы, безвременно ушел из жизни, оставив жену с тремя малолетками на руках. В Испании образца пятьдесят шестого года мужчин и женщин еще не уравняли в правах, а уж в бизнесе женщины и вовсе были нонсенсом. Поскольку тогдашние испанские законы запрещали незамужним женщинам владеть делом, la señora оставила себе фамилию мужа — Сеговия.

Предпринимателем она была, как говорится, от бога и постепенно, вдобавок к страховой конторе, обзавелась химчисткой, несколькими бакалейными лавками и пляжным кемпингом на побережье Коста-Брава, к северу от Барселоны. Ее постулатом было «Трудись не покладая рук». Свою рабочую этику она привила Роберто и Эмили, но только не Алехандро, которого неудержимо влек мир богемы и гламура.

Во всем том, в чем мать Макса, Джейн, была безнадежно слаба, сеньора Сеговия, наоборот, блистала. Она не отличалась красотой, но деловой хватки и эстетизма — да-да! — в ней было хоть отбавляй.

Бессменная кухарка и служанка Хульета стала детям, можно сказать, второй матерью. Родом из бедняцкой деревушки где-то в Арагоне, в услужение семейству она поступила еще шестнадцатилетней девчонкой, а на момент приезда Макса ей было уже под пятьдесят. Она частенько брала гостя с собой на рынок, где научала его, как надо выбирать овощи посвежее и какие живые куры к столу сгодятся лучше.

«Este chico es mas listo que el Diablo!» — говаривала она своим случайным собеседникам. «Паренек этот, что при нашей сеньоре, сметливей черта!»

При этом в голосе Хульеты слышалась такая гордость за вверенного ей заокеанского юнца, что Макс невольно улыбался.

За девять месяцев житья в Барселоне он поднаторел в языке настолько, что разговаривал не хуже какого-нибудь кастильца.