ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Все ближе 21 декабря 2012 г. — день, когда, согласно пророчеству древних майя, истечет отмеренный человечеству срок. Все чаще звучит роковой вопрос: погибнет ли наша планета или мы сможем шагнуть в... Двенадцать Уильям Глэдстоун От автора Дорогой читатель! Из древних скрижалей индейцев майя и по сведениям ученых, изучающих их священный календарь, явствует, что двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года наступит конец летоисчисления и начнется новая эра. От нынешней ее отличит совсем иная вибрация. Жадность и материализм отойдут на второй план. Главенствовать будет гармония всего сущего. Отдельно взятый человек в этот день — двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года — не обязательно заметит радикальную перемену в своей жизни. Но масштабы общих изменений будут колоссальными и со временем лишь возрастут. Некоторые ученые полагают, что произойдут определенные изменения в галактике, которые скажутся даже на магнитном поле Земли и ее электронных полюсах. Специалисты, углубленно изучающие цивилизацию майя, в большинстве своем склонны считать, что грядущие перемены вовсе не будут сопряжены со стихийными бедствиями, несущими невзгоды нашей планете и ее обитателям, в том числе людям. Древние создатели индейских скрижалей верили в торжество созидательных сил, которое увенчается судьбоносным шагом в новую эру. Человечество сделает его двадцать первого декабря две тысячи двенадцатого года, как это и описано в моем романе «Двенадцать». Решения и поступки, которые вы совершите в этот день, способны повлиять на неуловимое колебание чаши весов в сторону планетарной гармонии. Выбор за вами. В радости — Уильям Глэдстоун 12 марта 1949 года Большой взрыв, имевший место двенадцатого марта тысяча девятьсот сорок девятого года, не был тем событием, которое привело к возникновению жизни во Вселенной. Оно подробно описано Стивеном Хокингом и многими другими учеными. Тем

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Уровень оплаты и возможность продолжать образование у парней, поступающих на военную службу, напрямую зависели от того, как они сдадут вступительные экзамены Министерства обороны. А так как снабжение билетами, как и сдача на права, было делом государственным, то есть оплачиваемым налогоплательщиками, Герберт и здесь подзаработал, сделав доброе дело.

Он составил нехитрый сборник с задачами и упражнениями по английскому, выложив в нем также содержание билетов. Так появилось «Экзаменационное пособие для вступающих в ряды Вооруженных сил». В воздухе ощутимо повеяло первым миллионом долларов.

В тридцать восьмом году такая сумма была, можно сказать, целым состоянием и уж во всяком случае превышала расходы одинокого холостяка, если, разумеется, не транжирить деньги безоглядно, в чем Герберт однозначно преуспел. Он жил на широкую ногу — банкеты, хорошие вина, общество прелестных женщин. Собственно, они-то и привлекли его в круиз.

До этого Герберт с полгода встречался с Лизой, чувственной синеглазой блондинкой, которая ждала, что он со дня на день водрузит ей на палец обручальное кольцо, тем самым навсегда гарантировав своей избраннице безбедную, полную приятностей жизнь. Однако Герберт вовсе не собирался жениться на Лизе, хотя и относился к ней вполне сносно. Начать с того, что к браку он не был готов. К тому же Лиза, служившая ему украшением на вечеринках, все же не была той женщиной, с которой ему хотелось бы остепениться и завести детей.

Тем не менее высказать ей все это в глаза Герберт не решался, а потому предпочел попросту исчезнуть. Да, метод не самый честный, но, по крайней мере, его отсутствие могло как-то настроить Лизу на иной лад, дать ей понять, что составить семейное счастье с ним или хотя бы с таким, как он, у нее не получится. Он же тем временем мог по-прежнему вовсю радоваться жизни.

Герберт сказал Лизе, что вынужден отбыть по делам на Кубу, и даже заранее заготовил пачку открыток, которые собирался отсылать ей с полгода якобы из Гаваны. В них он по возрастающей расписывал, что бизнес идет непросто. Куба, мол, удерживает его как щупальцами, не давая вернуться. На самом же деле Герберт хотел как ни в чем не бывало возвратиться в Нью-Йорк и надеялся, что за полгода страсть к нему у Лизы как-нибудь поутихнет и она найдет себе другого.

Так он невольно очутился за капитанским столиком, не успел еще толком опуститься на место, пустующее возле Моны, и почувствовал, что безумно, безнадежно, безоглядно — а главное, навеки — влюблен… в Джейн.

Красота этой девушки ошеломляла Герберта. Джейн сознавала, что недурна собой, но в ней не было никакой рисовки. Она держалась так уверенно и непринужденно, что это лишь придавало ей дополнительной притягательности.