— Я работаю с девушкой по имени Белла. Полагаю, она еврейка.
Ожидаю увидеть пренебрежение, но вместо этого вижу энтузиазм.
— Хорошо, — говорит он.
Я прошла еще один тест.
Далее следует первая инструкция.
— У вас не должно быть предубеждения к тому, что я вам расскажу. — Он умолкает, словно подыскивая слова. — Не хочу, чтобы к моей истории примешивался какой-то личный опыт.
Я смущенно ерзаю:
— Возможно, что-то такое есть.
Он наклоняется вперед и, потеряв равновесие, хватается за столик рукой. Покачнувшись, шаткий столик ударяется одной ножкой о пол. От громкого звука собаки в испуге просыпаются.
Я сглатываю:
— Девичья фамилия моей матери была Швартфегер. У нее в роду есть немцы.
Он успокаивается.
— Мы все родом откуда-то, — говорит он.
— Да, но я новозеландка. Семья моей матери живет в Новой Зеландии уже более сотни лет.
— Иммигранты.
— Да.
Он свободно откидывается назад.
— Насколько быстро вы можете записывать? — спрашивает он.
Я сбита с толку. О чем именно он спрашивает?
— Ну, это зависит от того, что я пишу.
— Мне надо, чтобы вы работали быстро. У меня мало времени.
Я в панике. Я намеренно не принесла с собой на первую встречу записывающую технику. Меня пригласили, чтобы услышать историю его жизни и обдумать, как записать ее. Пока я хочу просто слушать.
— Сколько времени в вашем распоряжении? — спрашиваю я.
— Совсем немного.
Я смущена.
— Вы куда-то уезжаете?
— Да, — отвечает он, и его взгляд вновь обращается к открытому окну. — Мне надо быть с Гитой.
* * *
Я не была знакома с Гитой. Именно ее смерть и желание Лале присоединиться к ней заставили его рассказать свою историю. Он хотел, чтобы эту историю записали и, по его словам, чтобы «этого никогда не случилось снова».
После той первой встречи я приходила к Лале два или три раза в неделю. На распутывание этой истории ушло три года. Мне пришлось завоевывать его доверие, и не сразу он смог приступить к глубокому самоанализу, которого требовали некоторые части его истории. Мы стали друзьями — нет, больше чем друзьями. Наши жизни переплетались, по мере того как он избавлялся от бремени чувства вины, угнетавшего его более пятидесяти лет, — страха, что их с Гитой могут посчитать пособниками нацистов. Часть бремени Лале я взяла на себя, когда мы сидели с ним за кухонным столом и я видела перед собой этого милого старика с трясущимися руками, дрожащим голосом, с глазами, которые все так же увлажнялись через шестьдесят лет после того, как он испытал на себе самые ужасающие события в истории человечества.
Он рассказывал свою историю по частям, иногда медленно, иногда стремительно и без четкой связи между многими-многими эпизодами. Но это не имело значения.






