Грейндж дотянулся до плиты и выключил конфорку. Прежде чем она успела осознать, что произошло, его руки уже вернулись к прерванному занятию.
Она забыла сказать… Забыла сказать, что еще не почистила кальмара.
Потом.
Он вел ее из кухни – не в светлую гостиную, а в полумрак спальни. Она прижималась к нему, спотыкаясь, когда переплетались их ноги. Ее бюстгальтер и блузка потерялись по дороге – остались в кухне или в холле.
Почему ей не холодно? Грейндж оставил открытой одну из секций застекленного потолка, и по спальне гулял морской ветерок. О, понятно, почему – он сжимал в руках ее груди и согревал их своим дыханием.
Она почувствовала прикосновение языка к уже затвердевшему соску, подалась к нему навстречу. Потом он мягко сжал ее грудь зубами.
В животе у нее что-то сжалось, сладко заныло. Все ее живое и горячее тело было готово к любви.
Грейндж не стал говорить, что каждый раз, когда они собираются обедать, мешает одно и то же, хотя, наверное, надо было сказать что-нибудь в этом роде, легкомысленным тоном. Тогда она засмеялась бы и тоже ответила бы шуткой, а потом уже можно было бы не говорить ни о чем, кроме риса и кальмара.
Но он не ожидал, даже не смел мечтать, что увидит ее на этой неделе. Она приехала, и он не мог не говорить о том, как много она для него значит.
Несмотря на блаженную усталость, которая владела всем его телом, он помог Сирене с обедом и даже собрал грязную посуду и отнес ее в раковину. Теперь они лежали на диване, и Грейндж изо всех сил старался не смотреть на ноги Сирены, торчавшие из-под его рубашки. Это была та самая рубашка, в которой он сегодня ходил на работу.
– Я так хотел сказать тебе «спасибо».
Сирена пошевелилась и крепче прижалась к его боку.
– Ты уже сказал. А цветы ты купил тоже в знак благодарности?
Цветы он купил просто потому, что хотел сделать ей приятное.
– Может быть. Отчасти. Я звонил дяде Гэлламу вчера вечером. Разве он тебе не сказал?
– Нет, не сказал.
Грейндж удивился, хотя дядя Гэллам никогда не отличался особой интуицией и мог даже не подозревать о том, что у них что-то неладно. Но тетя Герти должна была это знать. Наверное, она велела мужу помалкивать.
– Дядя Гэллам помолодел лет на десять, – сказал он. – До сих пор все его планы были всего лишь туманной мечтой, а он слишком практичен от природы, чтобы увлечься тем, что нельзя потрогать руками. Но мысль, что им придется выбирать между его делом и делом жены, оказалась для него настоящим ударом. Я в первый раз в жизни видел чуть не плачущего дядю Гэллама.
– Я знаю. Мне говорила тетя Герти.
– Правда? – Сирена не ответила, и он продолжал: – Вот за что я хотел тебя поблагодарить. Если бы не твое предложение, им стало бы незачем жить, по крайней мере некоторое время.
– Но… я не понимаю. Ты же не хотел, чтобы я дала им деньги.






