Галуха привычно зажал пальцами струны… и как с ледяной горки поехал. Толком не успев сообразить, что творит, в лад затверженному бряцанию повёл сладким, страдающим голосом:
— Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…
Вот такие царские песни.
Костёр высунул хлипкий зелёненький язычок и тотчас же спрятал, но для Галухи время ринулось вспять. Непогодьев затон, страшный Ворон, стрелы из тьмы! Пальцы замерли на ладах, голос сорвался, смолк…
Никто не заметил.
Весь мир содрогался, постанывал и скрипел под тяжёлой поступью, проминающей снег. К стоянке, грозя совсем растоптать её, шагал великан.
— Приходи вчера, приходи вчера, — отползая на заду, бормотал Зорко.
Жди беды, кто устроился на дороге Хозяина, жди втрое, кто побежал! Шепетуха уже не шептала — в полный голос гремела боевой песнью Прежних. Светел вглядывался в тени и тьму. Выйдет ли воин в древнем доспехе, измятом на Кровавом мосту? Со щитом, украшенным песницей о двенадцати струнах?
"И что я, опасный витязь, скажу ему? Как за своих обозников против него встану? А если меч обнажит?.."
По прогалине, качаясь, столбами ходили снежные заверти. Наконец исполинская поступь стихла, перестала сотрясать гору. Взыграл очередной вихорь, развеялся пеленами…
На краю света и мрака стоял сгорбленный старичок. Распахнутый зипунишко — заплаты да лоскутки, пояса не видать. На ногах разбитые лапотки… Где левый, где правый?
Светел пытался понять, отбрасывал ли старик тень, но сугробы и ели, вкованные в снег, рдели самородным золотом, поди разбери. Лишь братейка-Огонь взвивался и опадал, кланяясь Силе ничуть не младше себя. Светел по его примеру тронул снег рукавицей:
— Можешь ли гораздо, батюшка Вольный, честно́й здешнего леса!
— И вам, люди добрые, поздорову на все четыре ветра, коли не шутите, — ответил дедок. Из-под бровей двумя хвойными изумрудами блеснули глаза. Мудрые, лукавые, грозные. — Дозвольте, люди прохожие, красным словом с вами потешиться. Давно гудьбы не слыхал…
Галуха так и сидел, одной рукой зажав струны, другую держа на весу, смотрел остановившимся взглядом. Не боец. Не соратник.
— Все ладком сидят, а полпесни пропало, — огорчился старик. — Или я по ослышке сказа царского жду?
Добро, на миру смерть красна! Светел возложил гусельный ремень на плечо:
— Прости, батюшка Хозяин. Царских песен не ведаю, но чем умею, порадую…
Устроил Пернатые перед грудью. Скинул рукавицы с варежками, отправил пальцы восходить по лесенке струн. Заиграл устав, что подсказал колеблемый ельник. Начал сказывать:
Так нам пел гусляр, слепой и строгий,
Золотыми струнами искусный:
Встарь была деревня у дороги,
Крепкий тын, десяток изб да кузня.
Дедок не по-людски запахнул правую полу на левую, кивнул, сел у огня. Светелу помстилось одобрение в зелёных глазах.






