Я вдовец, я зябну долгой ночью…"
Чем такое — лучше с камнем в воду!
Бесконечный трепет одинокой струны. Мгновение тишины, отчаяния. А потом — глухой, нарастающий, суровый распев. Брат за братьев! За сестрёнку назва́ную! Кто первый на нас?
"Значит, вот как! — снова молвил Гойчин.
Нет стыда у здешнего народа!"
Всполошилась шайка воровская:
Из ворот, держа клинок старинный,
Витязь к ним выходит спотыкаясь,
Вожака зовёт на поединок.
Меч иззубрен, щит починки просит,
И кольчугу рвали чьи-то стрелы,
Самого чуть ветром не уносит,
А туда же — возвещает смело:
"Ты да я! Узрит нас Божье око!
В этом споре выкупа не будет!"
И схлестнулись. И главарь жестокий
Свергся наземь с рассечённой грудью.
Слово свято! Шайку скрыли тени.
Облегчённо выдохнули смерды…
Но и Гойчин рухнул на колени,
Осенённый поцелуем смерти.
Раны кровью плачут — не уймутся.
Там, где доблесть, рядом ходит гибель.
Только смог сиротке улыбнуться
Да сказать за что-то ей спасибо…
Так нам пел гусляр — слепой и строгий,
До пустых попевок не охочий.
В ту деревню больше нет дороги.
И ведётся в людях имя: Гойчин.
Тут уж Светел дал волю Пернатым. Влёт подхватывал брезжущие созвучия, что посылал ему лес. Возвращал уверенным согласием струн. Тонкий короб гудел совокупной речью песни, леса на ветру, земли, небес, людской памяти. Грех ладонью такие гулы глушить! Светел дал бесконечному послезвучанию истаять, раствориться в голосах природных начал.
— Вот… Не прогневайся, батюшка.
Хвойные изумруды чуть потеплели.
— Зря, охаверник, гусляра слепого приплёл… — сказал старичок. — А всё равно порадовала меня царская песня. И я тебя порадую, маленький огонь. Иди за мной. Топор захвати…
Стоило войти в лес, как дедок начал меняться.
Драный зипун расправился шубой, каких люди не шьют: мехом наружу. Отсветы ночного неба зажгли по самоцвету на каждом серебряном волоске. Бородёнка распушилась белой окладистой бородищей, по вискам из-под шапки легли дикомытские косы с запутавшимися живыми хвоинками. Лапотки обернулись высокими сапогами в инеистой опушке.
"Как же хорошо, что я днём самовольничать убоялся…"
На плоской вершине Шепетухи совсем не было деревьев. И почти не было снега. Весь сдувало бурями, налетавшими с неупокоенного Кияна. Даже тучи, волочившиеся по склонам, разбегались здесь на две стороны, обтекая ещё заметные стены — разрушенные, вросшие в землю.
Печальные. Гордые.
Светел обнажил голову. Поклонился памяти, как святому храму.
Хозяин, не останавливаясь, зашагал к остаткам ворот. Светел поспешил следом, кованые лапки царапали по голым камням.
Укрепления не замыкались кольцом. Лишь отгораживали часть вершины над чудовищной кручей, падавшей в море. Развалины башен плыли сквозь облачные туманы.






