ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Прошло семь лет после Беды — вселенской катастрофы, погрузившей весь мир в бесконечную зиму. От могущественной империи, угодившей под удар кометы, уцелела только периферия и независимые племена вдо... Братья Мария Васильевна Семенова Тайный воин Начин Ветка рябины — Наша девчушка гоит [1] ли? — спросил мужчина. — Всё из памяти вон, Айге, как ты её назвала? Женщина улыбнулась: — Больше ругаю Баламошкой, потому что она умница и опрятница. А так — Жилкой. Мужчина рассеянно кивнул: — Жилкой… ну да. Привезёшь однажды, покажешь. Если бы не разговор, ускользавший от посторонних ушей, они выглядели бы самыми обычными странствующими торгованами, каких много в любом перепутном кружале. Двое крепких молодых парней, скромно помалкивавших в уголке, сошли бы за сыновей. — Привезу, — пообещала Айге. — Вот наспеет, и привезу. Ты, Ветер, едешь ли за новыми ложками по весне? Он снова кивнул, поглядывая на дверь: — В Левобережье… за Шегардай. — А я слышала, гнездари бестолковы, — поддела Айге. Ветер усмехнулся, с уверенной гордостью кивнул на одного из детин: — Вот гнездарь! В большой избе было тепло, дымно и сыровато. В густой дух съестного вплетались запахи ношеных рубах, сохнущей кожи, влажного меха. По всем стенам сушилась одежда. Снаружи мело, оттепель раскачивала лес, ломала деревья, забивала хвойник густыми липкими хлопьями. Хорошо, что работники загодя насушили целую сажень дров. Все знают, что печь бережливее греет скутанная, но гостям по сердцу, когда в отворённом горниле лопаются поленья и дым течёт живым коромыслом, ныряя в узенький волок. А гости были такие, что угодить им очень хотелось. В кружале третий день гулял с дружиной могучий Ялмак по прозвищу Лишень-Раз. С большого стола уже убрали горшки и блюда с едой, воины тешили себя игрой в кости. — Учитель… — подал голос парень, сидевший рядом с наставником. Вихры у него были пепельные, а глаза казались то серыми, то голубы

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ой ты, поле, поле снеговое!

Не закатный луч тебя кровавит.

На закате полем шли герои —

Алой нитью вышитая слава.

Кто отважен, часто терпит муку.

Там, где доблесть, рядом вьётся гибель.

Тот хромает, тот лелеет руку:

До жилья какого добрести бы!

Вот один — израненное тело

На санях закутано от стужи.

За вождя он в битве принял стрелы.

"Жив ли, Гойчин? Скоро отдых, друже.

Эй, за тыном, отворяй ворота!

Где бы нам оставить побратима?"

Тут Светел пустил череду неправильных, резких созвучий, олицетворяя корыстников, забывших святое.

А в ответ — молчок. Лишь буркнул кто-то:

"Всё равно помрёт. Ступайте мимо!"

Злому удару по струнам ответил робкий, нежный напев, тем не менее полный внутренней силы:

Только деревенская сиротка

Оказалась всех других добрее.

"Заносите в дом, — сказала кротко.

Я за ним ухаживать сумею!"

И покрыла санный след позёмка.

Догорел последний луч заката.

За болящим Гойчином девчонка

Ходит, словно за любимым братом.

Подружился с ней суровый витязь.

Вечера в беседах коротают…

Раны льнами чистыми повиты,

Только очень трудно заживают.

Светел поклялся бы чем угодно — еловый бор вновь подпевал. Вместе с гуслями радовался и грустил о недолгом счастье в доме сиротки.

Старик пристально поглядел на молодого сказителя. Непонятно вздохнул.

Светел пригнулся, шагнул вперёд крадучись, озираясь по-воровски. Взмахнул кулаком.

А потом, худой метельной ночью,

Затрещали крепкие ворота:

"Выдавайте жён и красных дочек

На потеху вольному народу!

А не то — прощайтесь с головами!"

Мужики дородные смутились…

"Ратью встать? Поди, поляжем сами.

Нам ли силой выйти против силы?

Мы к сраженьям вовсе непривычны…"

Помутились горем бабьи очи…

"Небыша сюда бы! Перекидываться погудками, как снежками. Я бы гусли оставлял, всё показывал. И страшливых мирян, и воина, и…"

Светел метнул быстрый взгляд на Зоркиных обозников. Галуха, опамятовавшись, водил пальцами над струнами уда. Хотел подыграть, не решался. А ну его! Без помощников справимся!

"Значит, вот каков у них обычай?

Не пойдёт! — сказал упрямый Гойчин. —

Кто врагу однажды покорится,

Век дурной не оберётся славы.

Ты беги-ка в кузницу, сестрица!

Вот мешок: в нём воинская справа.

Кто главарь негодной этой рати?

Надо бросить вызов атаману…"

"Ты куда с постели, милый братец?

Только встань, закровото́чат раны!"

Говорит ей витязь, храбрый Гойчин:

"Что мне раны, славная подруга!

Я-то встану — был бы меч наточен,

Щит сплочён, залатана кольчуга!"

Вот бежит, не чуя ног, сиротка,

Прямо в кузню, пышущую жаром…

"Топ-топ-топ, — рассказывали гусли. — Звяк, бух! Звяк-звяк-звяк, бух!"

Вот и кузница: жаль, трудилось в ней какое-то посрамление святого ремесла. Своей бы рукой задушить!

…Крутит ус кузнец рыжебородый:

"Сделать можно. Только не задаром.