Неволей вспомнишь иномировой обрыв с его звёздами… мёртвую дружину у края…
— Смотри, — пророкотал Хозяин.
Светел увидел громадный, в четыре обхвата, еловый ствол на земле. Этакий древесный глодень: обугленный с одной стороны, окорённый лютыми вьюгами, до звона высушенный морозом.
— Когда Прежние держали здесь последнюю оборону, под стену внутренних палат внесло семечко, — заговорил старец. — Когда крепость обезлюдела, к небу подняло голову стройное деревце. Оно слушало северный ветер, ещё говоривший на языке ушедших людей. Каждой жилкой впитывало его песни… Когда в раненом мире нарушился порядок и Бог Грозы не смог отстоять небеса, последняя молния освятила царь-ёлку. Я знал, что храню её не напрасно. Возьми, маленький огонь, сколько потребно тебе. Гусли сладишь, когда время придёт.
"Да у меня Пернатые живут! — чуть не ляпнул Светел. — Крыло играл, уж куда лучше!.." Прикусил глупый язык, склонился малым обычаем:
— Благодарствую, батюшко-Хозяинушко.
Древние изумруды вдруг пугающе вспыхнули.
— Верни солнце!
И Светел остался один перед необъятным стволом, на каменном островке среди туч.
На юру
Ознобиша хранил в памяти не одни только выскирегские ходы, мосты и прогоны. Он много раз пересматривал начертания северных украин, следя то походы Первоцаря, то Ойдриговы захваты. Вот Чёрная Пятерь, вот Шегардай, вот зёрнышки деревень, нанизанные на выскирегский большак. Одни — чёрные, невсхожие. Другие проросли одуванчиками зеленцов. Там люди. Жизнь, пища, тепло.
Удирая из снежной норы, он всякий миг ждал погони. Но вот отступили за спину береговые скалы залива… на вёрсты раскинулась ледяная равнина, беззащитно голая от окоёма до окоёма… Уж тут его точно должны были высмотреть и настичь? Не высмотрели. Не настигли. Ознобиша с недоверчивым облегчением выбрался на долгие изволоки южного берега. Оглянулся, различил вдали чёрную короткопалую пятерню, казавшуюся сквозь туман…
Она почему-то не протянулась к нему. Не схватила когтями.
Как такое объяснить?
Чтобы Пороша с Хотёном замешкались на горячий след встать? В том же мешке беглеца назад приволочь?..
Разве только Ветер приказал живым отпустить.
Знай, выкормыш, каково уроков не исполнять.
А пальцы — это за Белозуба.
Ворон…
Подорожник в доставшейся укладочке был как на моранском орудье: мурцовка из утиного жира с мясом и водяной зеленью. Лежалые шарики мало радовали язык, но греву прибавляли даже лучше строганины. Изголодавшийся Ознобиша половину съел сразу. Остальные сберегал, как только мог. Держал за щекой, сосал понемногу. Последние двое суток всё равно пришлось идти натощак.
Правая рука стала совсем бесполезной. Не держала посоха, мучительно отзывалась на любое движение. Ознобиша нёс её у груди, подвернув длинный рукав.






