ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Прошло семь лет после Беды — вселенской катастрофы, погрузившей весь мир в бесконечную зиму. От могущественной империи, угодившей под удар кометы, уцелела только периферия и независимые племена вдо... Братья Мария Васильевна Семенова Тайный воин Начин Ветка рябины — Наша девчушка гоит [1] ли? — спросил мужчина. — Всё из памяти вон, Айге, как ты её назвала? Женщина улыбнулась: — Больше ругаю Баламошкой, потому что она умница и опрятница. А так — Жилкой. Мужчина рассеянно кивнул: — Жилкой… ну да. Привезёшь однажды, покажешь. Если бы не разговор, ускользавший от посторонних ушей, они выглядели бы самыми обычными странствующими торгованами, каких много в любом перепутном кружале. Двое крепких молодых парней, скромно помалкивавших в уголке, сошли бы за сыновей. — Привезу, — пообещала Айге. — Вот наспеет, и привезу. Ты, Ветер, едешь ли за новыми ложками по весне? Он снова кивнул, поглядывая на дверь: — В Левобережье… за Шегардай. — А я слышала, гнездари бестолковы, — поддела Айге. Ветер усмехнулся, с уверенной гордостью кивнул на одного из детин: — Вот гнездарь! В большой избе было тепло, дымно и сыровато. В густой дух съестного вплетались запахи ношеных рубах, сохнущей кожи, влажного меха. По всем стенам сушилась одежда. Снаружи мело, оттепель раскачивала лес, ломала деревья, забивала хвойник густыми липкими хлопьями. Хорошо, что работники загодя насушили целую сажень дров. Все знают, что печь бережливее греет скутанная, но гостям по сердцу, когда в отворённом горниле лопаются поленья и дым течёт живым коромыслом, ныряя в узенький волок. А гости были такие, что угодить им очень хотелось. В кружале третий день гулял с дружиной могучий Ялмак по прозвищу Лишень-Раз. С большого стола уже убрали горшки и блюда с едой, воины тешили себя игрой в кости. — Учитель… — подал голос парень, сидевший рядом с наставником. Вихры у него были пепельные, а глаза казались то серыми, то голубы

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Листы разысканий, перечитанные семьдесят семь раз, лежали повитые узорочным пояском. Царевна признает дело своих рук, когда кто-нибудь найдёт свиток и, убоявшись пустить на растопку, передаст в Выскирег…

О том, что мысленные листы существовали лишь для него, Ознобиша вспоминал через раз.

На третье утро пегий кобель, помощник водильщицы, приволок утку. Что голодной стае маленькая костлявая утка? Всё же Ознобише досталась лапка: цевка да грязно-жёлтые перепонки. Он сгрыз, что зубам поддалось, едва не рыча. Спрятал косточку на потом…

И запоздало сообразил: а ведь рядом деревня. Огородные пруды, рыбные, птичьи.

— Ты куда ходил, пегий? Где утку поймал?

Кобель не понял его. Ознобиша решился было распутать след удачливого охотника, но отпечатки лап скоро спрятались в сыпучем снегу. Безлесные угорья, одинаковые во все стороны, уходили прямо в серые небеса. Дымом ниоткуда не пахло. Ознобиша заплакал бы, но не было слёз.

На очередной лобок он еле взобрался, опираясь то на каёк, то на сильный пёсий загривок. Встав на юру́, обратился лицом к югу и некоторое время равнодушно смотрел, как в полутора верстах кивает, завивается клубами рваная маковка зеленца.

Ледяные валы, с наветренной стороны едва видимые из снега… Распахнутые ворота…

"Я умираю, — наконец сообразил Ознобиша. — Матерь Милосердная последнее утешение посылает. Увидеть даёт, чего наяву не достиг…"

Из ворот выбирался не то чтобы поезд, скорее ратный отряд. Десятка три лыжников под золотой блёсткой царского знамени. Несколько оботуров, вьючных и верховых…

Кажется, пора было садиться в снег, зажмуриваться и ждать, чтобы накатило усыпляющее тепло.

Правую руку, обвисшую вдоль тела, стиснули зубастые челюсти. Клык придавил вылущенный сустав, Ознобиша закричал, дёрнулся и пошёл, куда его тянули. В неглубоком удолье виднелась цепочка высоких снежных болванов, тянувшаяся через пустошь. Так жители погоста исполняли дорожную повинность, отмечая выскирегский большак.

"Это снится мне. Это снится…"

У ближнего вехового стойка́ сука выпустила рукав. Вильнула напоследок хвостом, мерной рысью повела стаю прочь. Ознобиша всхлипнул, сполз на колени, зная, что уже не сможет подняться. Веки то склеивались, то медленно раскрывались.

Далёкие голоса… непонятные речи…

— Мартхе?

Хруст снега под лыжами…

— Евнушонок, никак вправду ты?.. Мартхе!

Крепкие руки подхватили его. Близкое дыхание, запахи влажного меха, жареного сала, сильного тела.

— Го… су… — Ознобиша уплывал в сладкое сновидение. — Государь…

У него уже снимали с ног лыжи. Кутали в толстый плащ. Тепло не скоро доберётся сквозь кожух.

— Эк я порадел меньшому братишке… тьфу, старшему великому брату! — подозрительно ласково, как над смертельно раненным, ворчал Гайдияр.