ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Грубый варвар, восточный деспот, снедаемый непомерным честолюбием и одержимый губительным политическим проектом? Искушённый государственный деятель, у которого цель оправдывает средства? Мудрый зав... * * * Перевод с французского, вступительная статья, примечания В. Н. ЗАЙЦЕВА Перевод осуществлён по изданию: Michel Hoang. Gengis-khan. Fayard, 1988. © Fayard, 1988 © Зайцев В. H., перевод, вступительная статья, примечания, 2016 © Издательство А© «Молодая гвардия», художественное оформление, 2016 Подобное положение среди героев истории ряда стран и народов Азии занимают Чингисхан и Тимур, он же Тамерлан (Тимур Хромой по-персидски); Запад также признаёт их в этом качестве, но с оговорками, особенно серьёзными в отношении Чингисхана. Для многих он пусть даже личность из ряда вон выходящая, но благоговейного почитания не заслуживающая. Он представляется в основном как ненасытный властолюбец, жестокий деспот, предводитель диких варварских орд, разоривших множество городов и селений в странах высокой культуры и погубивших сонмы ни в чём не повинных людей. В лучшем случае его называют орудием Провидения, Бичом Божьим. В обыденном сознании европейцев его имя стало нарицательным как синоним восточного деспота. Больше того, оно нередко используется для характеристики того или иного государственного деятеля, по каким-либо причинам пользующегося на Западе дурной славой. Его, например, любят поминать, когда речь идёт о некоторых важнейших персонажах российской истории от Ивана Калиты до Иосифа Сталина, — преимущественно тех, с чьей деятельностью связаны рост и укрепление Российского государства. Уподобление их Чингисхану — один из самых востребованных стилистических приёмов у авторов, подверженных стойкой русофобии. Он у них в ходу уже не одно столетие. Так, Карл Маркс в своём неоконченном эссе «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» (1856–1857) утверждал, в частности, что

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но помимо этой «битвы за пространство», возможно, у тех и других существовало неосознанное, но глубокое желание навязать противнику свой образ жизни. Монголы не только грабили и убивали крестьян и горожан, но и насильно заставляли оставшихся в живых «быть такими, как они сами». Когда они захватывали город или страну, то разделяли семьи, рассеивали жителей, превращая их в свою прислуту, становились хозяевами ремесленников, музыкантов, актёров, которых использовали по своему усмотрению, тем самым дробя сложившиеся структуры оседлого общества. Политику депортаций и рассеивания осёдлых народов практиковали не только монголы, она сопровождала и другие кочевые нашествия. Но несомненно, что она приобрела более жестокие формы при Чингисхане и его преемниках.

Оседлые народы, когда они побеждали кочевников, также старались навязать им собственный образ жизни. Взятых в плен кочевников превращали в слуг, прикрепляли к земле или запирали в пространстве, ограниченном городскими стенами. Помимо непосредственного интереса осёдлых жителей такая практика дробления социальной кочевой структуры имела более глубокую мотивацию. Во все времена осёдлые народы испытывали стойкое отвращение к кочевникам. Прежде всего к отдельным их представителям или небольшим группам — бродячим торговцам, комедиантам, бездомным и бродягам всякого рода, а также к целым популяциям, живущим обособленно или слабо контролируемым властями. Таковыми были казаки южнорусских областей, которых царские власти пытались записать на службу в пограничных фортах; кочевники банжара в Индии, лишённые земельной собственности; европейские цыгане, презираемые и изгоняемые из городов; «вечные жиды», которых запирали в гетто. Впрочем, этот антагонизм между осёдлыми и кочевниками сохраняется и в наши дни, чему есть множество примеров: североамериканские индейцы, запертые в резервациях; цыгане, оттесняемые в специально отведённые для них места; горные племена Юго-Восточной Азии, вынужденные жить в особых лагерях; принуждаемые к осёдлому образу жизни скотоводы Эфиопии.

Стойкая неприязнь между осёдлыми и кочевниками, равно как и крайняя жестокость нравов эпохи отчасти объясняют то истребление поверженных врагов, которое практиковали монгольские захватчики. Между тем лишь немногие из историков задавались вопросом о действительных масштабах массовых убийств, о которых сообщают арабские и персидские авторы.