– Мам, кто плывет? – Раздался еще один голос. На этот раз за спиной Пустовалова.
Тоже ребенок, но старше. Подросток. Девочка.
Женщина снова взвизгнула в лицо Пустовалову, отчего тот поморщился.
– Мам! – Тут же в один голос вскрикнули дети.
– Вот он! Прямо на меня глядит!
– Мам…
– Нет! Сквозь меня! На… На… Алёна живо уйди оттуда! Уйди! Он на тебя смотрит.
Пустовалов услышал топот ног вдоль стены у окна и снова стал озираться.
– Ищет тебя! – Прошипела женщина.
– Лена, прекрати! – Мужской голос теперь тоже звучал в комнате – со стороны двери. – Ты лекарство принимала?! Аня, иди сюда не бойся, мама опять выдумывает.
– Мама, а кто он? – Спросила девочка – та, что была старше.
– Мужчина. Он… он… как будто обычный. Даже красивый. У него большие глаза, большие… как у щенка, но в них… в них есть что-то опасное. Волосы черные, волнистые.
– Как у Гершеля?
– Нет, он европеец.
– Он жил здесь?
– Не здесь, но давно…
– Что ему нужно?
– Он… он… он ищет…
– Лена, если ты не прекратишь пугать детей, я опять вызову психиатричку! И да, я серьезно!
Пустовалов направился к выходу.
– Все! – Выдохнула женщина. – Он уходит. Уходит! Уходит! Прошел прямо через тебя…
– А ну замолчи!
На лестнице Пустовалов услышал плач ребенка и ругань мужского и женского голосов. Ему было тошно, усталость уже была настолько невыносимой, что увидев на улице в одном из окон дальней многоэтажкидерганный неровный свет, как будто там, на балконе кто-то разжег костер, он даже не остановился, чтобы лучше рассмотреть.
Забравшись с большим трудом, как старик в кабину вездехода, Пустовалов медленно поехал, куда глаза глядят, пока не узнал в полуразвалившейся высотке бизнес-центр «Оружейный». Проехав мимо него через Садовое кольцо, он двинулся по Каретному ряду, прижимаясь к правой линии домов. Через несколько метров наткнулся на искусственный тупичок у театра «Новая опера». Развернувшись, стал въезжать в него задом, пока вездеход не скрылся за фасадной линией, после чего заглушил двигатель, откинулся на сиденье, и, укрывшись шубой мгновенно заснул.
Проснулся он от громкой музыки. Она дребезжала и невнятно громыхала, будто на государственном празднике в каком-нибудь захолустном городке. Но дело было не только в изношенной акустической системе не лучшего качества, которую кто-то заставлял работать на пределе сил. Сама запись тоже была старой и плохо оцифрованной – в шумных надрывах можно было разобрать треск виниловых помех. Однако даже в таком ужасном обрамлении, мелодия иногда взмывала над сопутствующим шумом удивительно волнующими перепадами, и ей вторил проникновенный классический баритон, который царствовал в те времена, когда даже рокабилли считался обычным визгом.






