ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Пятеро незнакомцев спешат на последний поезд метро. Один торопится покинуть страну. Второй бежит от полиции. Третий пытается оттолкнуться от дна. Четвертая убегает от прошлого. А пятая – от самой с... Метро Иван Прохоров Пролог Июнь 1991 года. За 30 лет до… Подперев щеки кулачками, Саша наблюдал за крохотной птичкой, прыгавшей по толстой ветке за окном. Повадками птичка напоминала воробья, но сияла на солнце как настоящий попугай, переливаясь диковинным пепельно-ржавым оперением. Раздув красную грудку, она затрясла огненным хвостом, превратив его в крохотное пламя. – Го-ри-хвост-ка, – тихо проговорил Саша, не догадываясь даже, что точно угадал ее название. Птица будто услышала его, посмотрела на него боком, по-птичьи и, задрав белолобую головку, выдала в вечерний зной знакомый тревожный перелив. Так вот кто будил его по утрам. Чувствуя обнаженными коленями холод батареи, Саша сидел на тумбочке, придвинутой к подоконнику, словно затаившийся охотник, но предметом его интереса была отнюдь не птица. Он ждал, когда затихнут шаги в коридоре. На его беду шаги затихли прямо за его спиной. – Ты что! – Прозвенел возмущенный голосок. Мальчик мгновенно обернулся. За кроватями, в дверном проеме стояла девочка. На пухлых щеках горел матерый загар, в округлившихся карих глазах сияло заходящее солнце. – Тебе нельзя его надевать! – Почему? – Саша проследил за ее возмущенным взглядом и тронул перебинтованными пальцами тесемку под подбородком. – Это только для тех, у кого день рождения! По правде говоря, ему самому это не нравилось. Полчаса назад Ирина Петровна вручила ему дурацкий колпак из цветной бумаги, велела надеть и идти на спортплощадку. Сегодняшняя суббота оказалась богатой на дни рождения. Во всем лагере сразу у троих, включая Сашу. Ему достался самый потрёпанный колпак, обклеенный выцветшей розовой бумагой и усеянный почерневшими от времени серебряными блестками. – У меня сег

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Мам, кто плывет? – Раздался еще один голос. На этот раз за спиной Пустовалова.

Тоже ребенок, но старше. Подросток. Девочка.

Женщина снова взвизгнула в лицо Пустовалову, отчего тот поморщился.

– Мам! – Тут же в один голос вскрикнули дети.

– Вот он! Прямо на меня глядит!

– Мам…

– Нет! Сквозь меня! На… На… Алёна живо уйди оттуда! Уйди! Он на тебя смотрит.

Пустовалов услышал топот ног вдоль стены у окна и снова стал озираться.

– Ищет тебя! – Прошипела женщина.

– Лена, прекрати! – Мужской голос теперь тоже звучал в комнате – со стороны двери. – Ты лекарство принимала?! Аня, иди сюда не бойся, мама опять выдумывает.

– Мама, а кто он? – Спросила девочка – та, что была старше.

– Мужчина. Он… он… как будто обычный. Даже красивый. У него большие глаза, большие… как у щенка, но в них… в них есть что-то опасное. Волосы черные, волнистые.

– Как у Гершеля?

– Нет, он европеец.

– Он жил здесь?

– Не здесь, но давно…

– Что ему нужно?

– Он… он… он ищет…

– Лена, если ты не прекратишь пугать детей, я опять вызову психиатричку! И да, я серьезно!

Пустовалов направился к выходу.

– Все! – Выдохнула женщина. – Он уходит. Уходит! Уходит! Прошел прямо через тебя…

– А ну замолчи!

На лестнице Пустовалов услышал плач ребенка и ругань мужского и женского голосов. Ему было тошно, усталость уже была настолько невыносимой, что увидев на улице в одном из окон дальней многоэтажкидерганный неровный свет, как будто там, на балконе кто-то разжег костер, он даже не остановился, чтобы лучше рассмотреть.

Забравшись с большим трудом, как старик в кабину вездехода, Пустовалов медленно поехал, куда глаза глядят, пока не узнал в полуразвалившейся высотке бизнес-центр «Оружейный». Проехав мимо него через Садовое кольцо, он двинулся по Каретному ряду, прижимаясь к правой линии домов. Через несколько метров наткнулся на искусственный тупичок у театра «Новая опера». Развернувшись, стал въезжать в него задом, пока вездеход не скрылся за фасадной линией, после чего заглушил двигатель, откинулся на сиденье, и, укрывшись шубой мгновенно заснул.

Проснулся он от громкой музыки. Она дребезжала и невнятно громыхала, будто на государственном празднике в каком-нибудь захолустном городке. Но дело было не только в изношенной акустической системе не лучшего качества, которую кто-то заставлял работать на пределе сил. Сама запись тоже была старой и плохо оцифрованной – в шумных надрывах можно было разобрать треск виниловых помех. Однако даже в таком ужасном обрамлении, мелодия иногда взмывала над сопутствующим шумом удивительно волнующими перепадами, и ей вторил проникновенный классический баритон, который царствовал в те времена, когда даже рокабилли считался обычным визгом.