ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Пятеро незнакомцев спешат на последний поезд метро. Один торопится покинуть страну. Второй бежит от полиции. Третий пытается оттолкнуться от дна. Четвертая убегает от прошлого. А пятая – от самой с... Метро Иван Прохоров Пролог Июнь 1991 года. За 30 лет до… Подперев щеки кулачками, Саша наблюдал за крохотной птичкой, прыгавшей по толстой ветке за окном. Повадками птичка напоминала воробья, но сияла на солнце как настоящий попугай, переливаясь диковинным пепельно-ржавым оперением. Раздув красную грудку, она затрясла огненным хвостом, превратив его в крохотное пламя. – Го-ри-хвост-ка, – тихо проговорил Саша, не догадываясь даже, что точно угадал ее название. Птица будто услышала его, посмотрела на него боком, по-птичьи и, задрав белолобую головку, выдала в вечерний зной знакомый тревожный перелив. Так вот кто будил его по утрам. Чувствуя обнаженными коленями холод батареи, Саша сидел на тумбочке, придвинутой к подоконнику, словно затаившийся охотник, но предметом его интереса была отнюдь не птица. Он ждал, когда затихнут шаги в коридоре. На его беду шаги затихли прямо за его спиной. – Ты что! – Прозвенел возмущенный голосок. Мальчик мгновенно обернулся. За кроватями, в дверном проеме стояла девочка. На пухлых щеках горел матерый загар, в округлившихся карих глазах сияло заходящее солнце. – Тебе нельзя его надевать! – Почему? – Саша проследил за ее возмущенным взглядом и тронул перебинтованными пальцами тесемку под подбородком. – Это только для тех, у кого день рождения! По правде говоря, ему самому это не нравилось. Полчаса назад Ирина Петровна вручила ему дурацкий колпак из цветной бумаги, велела надеть и идти на спортплощадку. Сегодняшняя суббота оказалась богатой на дни рождения. Во всем лагере сразу у троих, включая Сашу. Ему достался самый потрёпанный колпак, обклеенный выцветшей розовой бумагой и усеянный почерневшими от времени серебряными блестками. – У меня сег

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Пустовалов стал ожесточенно перебирать листы. Какая-то догадка охватила его, возбудила. Заставила ходить вокруг тела Мориса.

Он посмотрел на небо, в котором мерцала далекая сияющая дуга, а оттуда нечто, что он неспособен был увидеть, посмотрело на него.

Пустовалов сорвался с места и побежал к пустынному цеху, из которого выбрался вчера. Нашел недоразрушенную стену туалета, посветил фонариком на расчищенное место. Старая надпись краской все также устало кричала: «Спаси нас»…

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Пустовалов опустил глаза. Крышка люка был откинута. Нырнув туда, он побежал по широкому коридору и вскоре уперся в глухую стену. Старая бетонная стена со сколами, разводами и подтеками – не было сомнений, что она тут стояла не один десяток лет.

Он ринулся назад, в ангар. Как обезумевший разбрасывал коробки и инструменты и наконец, нашел что искал. Схватив отбойный молоток, заряженный шестигранным зубилом, бросился обратно.

Молоток выгрызался в бетон, откалывал куски, но упирался во что-то неприступное, соскальзывал, грозя выскочить из рук. Отколов несколько кусков, Пустовалов увидел черный металл. Ни одной царапины не оставлял на нем молоток.

Пустовалов поднялся, посмотрел в план и перешел в самый центр площадки. Перед трупом Мориса он проделал с асфальтом то же, что и с бетонной стеной. На черном металле, по которому скользило зубило, не оставалось даже царапин.

Тяжело дыша, Пустовалов поднялся, бросил в сторону молоток. Некоторые слова, сказанные Морисом, только сейчас обретали свою подлинную неподъемную тяжесть. Жар накрыл волной, но пульс замедлялся. Пустовалов закрыл глаза…

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру, –

Сердце билось еще блаженней,

И я верил, что я умру

А потом побежал – туда, где на подъезде, посреди шоссе оставил свой рыжий вездеход. Забравшись, завел двигатель. Взревел мотор от перегазовки, Пустовалов круто развернулся, помчал, выжимая из тяжелой машины все семьдесят километров в час.

И нечто стремительное помчалось за ним. Клубком носилось вокруг, солнечным зайчиком скользило по изуродованным фасадам, забиралось внутрь, глядело из окон. Взмывало выше в светлеющие небеса и оттуда взирало на крошечный, ползущий среди руин мертвого города вездеход.

Кружилось, подлетало ближе, сквозь стекло влетало в кабину, проносясь перед большими сияющими глазами-морионами, и уносилось далеко сквозь город. Выныривало из-за Казанского вокзала, идя навстречу вездеходу, опоясывало его, набирая скорость по ровной окружности, будто шарик, раскрученный центробежной силой, и выстреливало, словно молот, запущенный исполином-метателем.