Раньо и Дзандзаро [11]
походили на сыновей бакалейщика-итальянца из нашего городка: кожа — оливковая, волосы — жесткие и курчавые. Они быстро вспыхивали во время ссор, но так же быстро остывали. Двое других — Смолах [12]
и Лусхог [13]
— вели себя как братья, хотя трудно было бы найти столь непохожих друг на друга созданий. Смолах был выше всех, кроме Беки. На любой задаче он сосредотачивался полностью и выполнял ее отрешенно и серьезно, как дрозд, который тащит из земли червяка. Его друг Лусхог, самый маленький из нас, то и дело убирал со лба непокорную прядь черных, как ночь, волос, похожую на мышиный хвост. Его глаза, голубые, как летнее небо, выдавали яростную преданность своим друзьям, даже если он пытался казаться безразличным.
Игель, самый старший из нас, был предводителем всей этой компании. Он и взял на себя обязанность познакомить меня с правилами жизни в лесу. Научил бить острогой рыбу и лягушек, собирать воду, скопившуюся за ночь в опавших листьях, отличать съедобные грибы от поганок, и тысяче других хитроумных штук, необходимых для выживания. Но даже самый лучший учитель не может передать опыт, который приобретается годами, поэтому первое время со мной приходилось нянчиться. Меня держали под постоянным присмотром как минимум двое, и лагерь покидать мне не разрешалось. Меня строго предупредили, что если я вдруг увижу людей, мне стоит спрятаться получше.
— Они тебя увидят и решат, что ты — черт, — как-то сказал мне Игель. — Тебя посадят в клетку или, того хуже, бросят в огонь, чтобы проверить свое предположение.
— И ты сгоришь, как лучина, — добавил Раньо.
— И от тебя не останется ничего, кроме струйки дыма, — вставил Дзандзаро, а Чевизори принялась кружиться вокруг костра, разыгрывая всю сцену в лицах.
Когда ударили первые морозы, часть подменышей отправилась «надело» и оперативно вернулась с охапкой украденных свитеров, курток и обуви. Оставшиеся дожидались их под оленьими шкурами, дрожа от холода.
— Ты самый младший, — сказал Игель, — потому тебе первому выбирать.
Смолах, стоявший над кучей одежды и обуви, кивнул мне. Я заметил, что сам он босой. Порывшись в кучке детских сандалий, парадных туфель, полотняных теннисок и разных башмаков без пары, я выбрал себе шикарные черно-белые ботинки со шнуровкой и дырочками, которые к тому же подходили мне по размеру.
— Нет, эти быстро натрут тебе ноги.
— Ну, тогда вон те, — сказал я, вытащив пару теннисных туфель. — Они тоже подойдут.
— Нет. Не подойдут, — Смолах помотал головой.
Он сам поковырялся в куче и выудил пару самых страшных башмаков, которые я когда-либо видел. Они были коричневого цвета, шнурки их выглядели как свернувшиеся змеи; кожа отчаянно заскрипела, когда он согнул подошвы ботинок. На носках сверкали стальные пластинки.






