– А знаешь, что самое ужасное? Мне не жаль. Не жаль, что он пропал.
Она резко остановилась и повернулась ко мне. В её глазах читался вызов и страх одновременно.
– Я – чудовище? Нормальные люди должны плакать, рыдать, звонить всем знакомым, да? А у меня внутри… пусто. И тихо. Как будто тяжёлую дверь закрыли, и наконец стихло.
Вопрос повис в холодном воздухе, острый и беззащитный. Я не видел в её лице ни капли притворства – только усталое недоумение от собственных чувств.
– Нет, – ответил я твёрже, чем ожидал сам. – Не чудовище. Ты… настоящая. Я сам порой испытываю лёгкую радость там, где нормальные люди должны сопереживать…
Она не ответила, но её плечи, поднятые к ушам от холода и напряжения, чуть опустились. Мы снова пошли.
– Ты на гитаре… невероятно играешь, – сменил я тему, желая увести её от тёмных вод. – Откуда? Сама научилась?
На её губах тронулась тень чего-то, почти похожего на улыбку.
– Мама… мама когда-то играла. Пока не бросила. Говорила, струны режут пальцы, а песни – душу. Оставила гитару, как забытую игрушку. Я её отнесла к себе, чтобы не пылилась.
Неожиданно её рука, холодная, но такая приятная, нащупала мою. Просунула пальцы между моими – милый и очень доверительный хват. Моё сердце стукнуло где-то в горле.
– Холодно, – просто сказала она, не глядя на меня.
Мы шли так ещё несколько минут, и мир вокруг казался чуть менее враждебным. Тишину нарушила Ева, спросив осторожно:
– А твои родители не будут против, что ты так поздно? Может, мне и тебя до дома проводить, кавалер?
Я замялся на секунду, подбирая слова.
– Не будут. Их… нет уже. Погибли в аварии полтора года назад.
Она резко остановилась, и в темноте на её лице застыла маска искреннего шока.
– Паш… Я не знала. Прости, что спросила так…
– Ничего, – перебил я, не желая, чтобы этот поворот стал общим горем. – Со мной брат. Он помогает. Живу один в родительском доме, он с семьёй в посёлке. Так что всё в порядке.
Я почувствовал, как её пальцы слегка сжали мои – уже не от холода, а от чего-то другого.
– А твои? – спросил я, возвращая разговор в безопасное, как мне казалось, русло. – Отец с матерью точно не беспокоятся? Может, позвонить?
Её пальцы вцепились в мои так резко и болезненно, будто она сорвалась в пропасть и хваталась за край. Потом хватка ослабла, но не отпустила.
– Мама… мама работает много. Приезжает поздно, – в её голосе появилась ровная, отполированная каменная интонация. – А отец… отец дома. Он… он даже не спросил, где я была, когда та история с Лёшей случилась. Ему всё равно.
Она произнесла это слишком быстро, слишком гладко, как заученную формулу. Между словами «отец дома» и «ему всё равно» повисла зияющая, ледяная пауза, наполненная всем, что она не сказала.
– Ева… – начал я, но она перебила, вдруг оживившись неестественной, вымученной бодростью.






