Помощь – это предложенная рука, а не попытка тащить на себе.
– А если она скажет «отвали»?
– Примешь и отойдёшь. Уважение к чужой боли – это и есть взрослость. Древние, как ты знаешь, считали: самое сложное – не тревожить пепел, пока он горячий. Дай пеплу остыть, Паша.
Я кивнул, обдумывая его слова.
– Спасибо, Виктор Сергеевич. Кажется, понял.
Я спустился к ребятам, и мы доиграли в футбол под матерные крики Гриши и заразительный хохот Тиши. Потом разошлись по парам. После звонка, спускаясь по лестнице, я заметил её на первом этаже – закутанную в белую куртку, будто в снежную крепость. Я шёл медленно, обдумывая слова Виктора и подбирая свои.
И вдруг почувствовал лёгкий толчок в спину.
– Ещё спасибо скажешь, – с улыбкой проговорила Тиша и всей силой своего миниатюрного тела подтолкнула меня в сторону Евы.
Толчок был несильный, но я едва не налетел на рыжую, неуклюже выставив руки вперёд. Наученный горьким опытом, я успел уклониться от летящего в лоб локтя.
Девушка в белой парке обернулась с готовой злостью, но, увидев меня, её янтарные глаза будто на мгновение вспыхнули изнутри.
– Опять ты… – нахмурившись, но уже без гнева, произнесла она. – Тебе нравится подкрадываться или по голове получать?
Ошарашенный поступком Тиши, я забыл все заготовленные тактичные фразы.
– П-прости. Я хотел спросить… можно тебя проводить до дома? Темнеет уже рано и… всё такое, – выдавил я, глядя ей прямо в глаза с глупейшей физиономией. Я ждал чего угодно – крика, насмешки, ледяного молчания. Внутренне уже смирился с провалом и мысленно подставил лоб под удар.
– Можно, Паш, – тихо и по-домашнему сказала она. – Дурачье, а без хватаний со спины никак нельзя было спросить? – добавила она с напускной ворчливостью. И на её лице, всё ещё отмеченном печалью, дрогнула – первая за этот день – лёгкая, усталая улыбка.
Мы сошли с автобуса на самой окраине посёлка, у его въезда. Ева жила где-то здесь, среди старых, обветшалых пятиэтажек. Солнце уже сползло за горизонт, хотя окончательно это было не разобрать – небо затянула тяжёлая, дымчатая завеса из чёрных туч.
Мы шли вдоль слепых стен гаражей и потёртых хрущёвок. На улице почти никого не было – идеальное пространство для чьей-то нездоровой фантазии. Всё вокруг давило унынием, но в этом была своя, знакомая до боли, уютная тоска. Возможно, это общая черта всех, кто вырос на этих просторах.
Воздух между нами был густым и неловким. Мы шли уже минут пять, и тишина начинала давить на виски. Надо было что-то сказать.
– Мне… очень жаль. Что пришлось так вот… столкнуться со всем этим, – начал я, ломая молчание. Голос прозвучал хрипло и глупо.
Ева взглянул на меня сбоку, её лицо в сумерках было бледным пятном под капюшоном.
– Спасибо, – тихо сказала она. Потом помолчала, глядя под ноги.






