– А твоя подружка, та чернявая… – она сделала небольшую паузу, подбирая слово. – Тиша? Она… смеётся очень заразительно. Как будто ей всё нипочём. Тебе с ними хорошо?
Я был благодарен за эту соломинку, за которую можно было ухватиться.
– Да, они… простые. Не надо притворяться. Гриша вот чуть не подавился, когда я курить пробовал.
На её губах дрогнуло что-то настоящее, почти смех.
– Курить вредно! Ещё раз повторишь, Павел, и тебя придётся как следует наказать.
– Андреевич, – подсказал я своему судье, стараясь сохранить серьёзность.
– Именно так и сказала: Пал Андреич. Уяснил? – с притворной строгостью спросила она, но задор уже пробивался сквозь судебный тон.
Мы оба рассмеялись, и на миг тяжёлое облако над нами будто разошлось. Её смех был тихим, но настоящим, и в нём чувствовалось облегчение, будто она нашла в этом дурачестве глоток воздуха.
Мы шли ещё немного, обсуждая всякие глупости – какой Гриша нелепый в своей дорогой куртке, как Серый вечно хмурится, как будто мир ему должен. Её пальцы всё ещё были зажаты между моими, и от этого простого прикосновения мир казался чуть более обжитым, менее враждебным.
Вот и её подъезд – серая пятиэтажка на отшибе. Она остановилась, потянула руку, чтобы отпустить мою. Но я не отпустил. Вместо этого я потянул её к себе – несильно, больше как вопрос, чем как приказ.
Она не сопротивлялась. Её глаза в темноте были огромными и очень близкими. Я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Это длилось всего пару секунд – сухой, неумелый, первый в моей жизни поцелуй. В нём было больше страха, чем страсти, больше вопроса, чем ответа.
И я почувствовал, как по её щеке, прямо под моей, скатилась одна-единственная, быстрая, почти невидимая слеза. Она была холодной, как всё вокруг.
Я отстранился, не понимая причины:
– Я так плохо целуюсь? – отшутился я, надеясь, что это отвлечёт её от дурных мыслей.
Ева ухмыльнулась, быстро проводя тыльной стороной ладони по щеке.
– Нет, дурачок. Всё замечательно. Просто день… тяжёлый. Слишком долгий.
Она выдавила ради меня улыбку, посмотрев прямо в глаза.
– Спасибо, Паш. За проводы. И за… всё.
– Если что… я рядом, – пробормотал я, чувствуя, как горло перехватывает.
Она кивнула, её взгляд снова скользнул вверх, к тёмным окнам на третьем этаже. В этом взгляде было столько усталой обречённости, что мне стало физически больно.
– Завтра увидимся, – сказала она, уже поворачиваясь к дверям. На этот раз это прозвучало не как надежда, а как тяжёлая обязанность, которую нужно будет выполнить.
Я стоял и смотрел, как дверь медленно закрывается, поглощая её силуэт, оставляя меня наедине с морозом, со вкусом её слезы на губах и с огромным, незнакомым чувством, в котором было поровну восторга и ужаса.
Я отправился домой пешком – всегда любил ходить.






