А мы, между прочим, – она ткнула пальцем сначала в себя, потом в Гришу и Серого, – команда подранков и психов хоть куда. Паша у нас, например, – она хлопнула меня по плечу, – тёмная лошадка. С виду тихий, в капюшоне, а вчера на четвёртом этаже так одного переростка отодвинул, что тот аж пискнул. Я – вообще сломанный будильник, всегда ору невпопад. Гриша тут от страха ногой щас дыру проделает в днище, а Серый делает вид, что ему на всё плевать. Нормальные люди с нами не водятся. Так что добро пожаловать в клуб.
Она откинулась назад и закончила с размахом:
– И первое правило клуба – никаких самокопаний в машине, когда мы едем на верную гибель. Это портит весь драйв.
Гриша невольно фыркнул. Даже Серый крякнул. А Ева… она медленно открыла глаза. В её взгляде, устремлённом теперь на ухмыляющуюся Тишу, была тень того самого живого, сбитого с толку недоумения. И вдруг – уголок рта пополз вверх, преодолевая сопротивление, и на её лице появилось что-то вроде измученной, но искренней усмешки.
– Ты… совершенно ненормальная, – выдохнула Ева, и в её голосе послышались первые нотки чего-то, кроме пустоты.
– Зато не скучная, – парировала Тиша и залилась своим коротким, гоготливым смехом, который в этой тёмной, несущейся к озеру машине прозвучал как странный, но долгожданный гимн безумию.
Машина нырнула в очередную колдобину, и свет фар на миг выхватил из темноты кривой указатель с едва читаемым словом «ОЗЕРО». Мы уже были почти на месте.
Озеро ночью оказалось не водной гладью, а чёрной дырой, втягивавшей в себя свет фонарей и звуки, оставляя после себя вакуум, в котором пульсировала только нарастающая тревога. Воздух звенел, будто натянутая струна, – от мороза и от той абсолютной, давящей тишины, что рвалась только хрустом наших же шагов по ледяной корке. Рыбацкий домик покосился навстречу воде, как пьяный страж, и его единственное окно смотрело на нас слепым, тёмным глазом.
Мы шли цепью. Впереди Тиша и Серый с фонарём, похожим на дубину. Я и Ева – в середине. Сзади семенил Гриша, нервно освещая себе путь тусклым экраном телефона.
– Тут и маньяка-то не надо, с ума можно сойти от одной этой тишины, – прошептал он, и его шёпот грохнул в моих ушах, будто выстрел.
Серый, фыркая, обошёл домик. Луч его фонаря скользнул по запертой на ржавый засов двери, пополз по облезлой штукатурке.
– Ничего. Ни кровинки, ни знака. Чисто.
– А на пирсе смотрели? – спросила Тиша, и её голос прозвучал приглушённо и плоско.
Гриша зашёл в домик.
– Осторожно, доски гнилые… – начал я, но мир вдруг перевернулся в звуке.
Глухой удар тела о дерево. Короткое, сдавленное «бля!». Я обернулся. Гриша, уткнувшийся в телефон, споткнулся о полуоторванную доску и грохнулся на колени. Его телефон, описав дугу, шлёпнулся в снег и погас, словно его дыхание перерезали.






