ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«Раз, два — Теремок! Мышь, закройся на замок!» Для Паши и его новых друзей детская считалочка обернулась кошмаром наяву. В глухом посёлке, где прошлое дышит из-под земли, а настоящее окрашено в оттенки тоски, они стали героями чужой, жестокой сказки. ... Теперь им предстоит не просто выжить. Им нужно разгадать правила этой игры, где у каждого есть своя роль, а цена ошибки — жизнь. Глубокий, атмосферный мистический триллер о цене дружбы, силе первой любви и монстрах, которых мы носим в себе. Теремок Ярослав Разумовский «Раз, два — Теремок! Мышь, закройся на замок!» Для Паши и его новых друзей детская считалочка обернулась кошмаром наяву. В глухом посёлке, где прошлое дышит из-под земли, а настоящее окрашено в оттенки тоски, они стали героями чужой, жестокой сказки. Теперь им предстоит не просто выжить. Им нужно разгадать правила этой игры, где у каждого есть своя роль, а цена ошибки — жизнь. Глубокий, атмосферный мистический триллер о цене дружбы, силе первой любви и монстрах, которых мы носим в себе. Глава 1. Раз, два Теремок Глава 1. Раз, два Теремок – Тучи собираются, – мелькнуло в голове, пока я натягивал любимое худи. В дверь постучали с той настойчивостью, что не терпит отказа. – Открывай, Капюшон! – раздался голос брата, натянуто-бодрый, но пропитанный утренней сонной хрипотцой. – «Капюшон»? – усмехнулся я про себя. – Мне уже пятнадцать, а он всё цепляется за эту детскую кличку. На пороге стоял усатый силуэт в очках, нагруженный тремя огромными пакетами. Пакеты оттягива

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Её волосы, цвета осенней листвы или медного сплава, будто светились изнутри, когда подхватывали отсветы с потолка. А глаза, тёплые, как янтарь, искрились в лучистой, неровной улыбке – той, что запоминается с первого раза.

На последней перемене я случайно услышал, как эта «лисичка» договаривалась с одногруппниками.

– Я остаюсь на пятую, у нас музыкальный кружок, – голос рыжули оказался таким же живым, как и улыбка, звонким, чуть с хрипотцой.

После четвёртой пары я почти бегом двинулся к аудитории, где должен был собраться музыкальный кружок. У самой двери замер знакомый рыжий силуэт – она стояла ко мне спиной.

Я сделал шаг ближе, и вдруг – удар.

Девушка резко развернулась, и гитара в чехле со всего размаха впечаталась мне в голову. Коридор поплыл перед глазами, распадаясь на три, а то и четыре части. Ноги подкосились, и я рухнул на пыльную советскую плитку.

– Ой… Ой-ой-ой, что же я наделала! – тревожно выдохнула та самая янтарноглазая. – П-парень, ты живой?

Она присела на корточки напротив. Её волосы, будто огненное облако, опалили мне лицо близостью. А её глаза – или мне всё ещё мерещилось их шесть? – пристально изучали моё лицо.

– Моя голова… не сломала твою гитару? – попытался я разрядить обстановку.

Девушка рассмеялась – смех сдавленный, виноватый. Затем протянула руку – и для помощи, и для знакомства.

– Ева! Приятно познакомиться! – выпалила она, почти крича. Было то ли звуковым искажением после удара, то ли просто её манерой.

– Паша! Взаимно! – почти выкрикнул я в ответ.

– Прости, что приложила тебя… Нельзя так со спины подкрадываться, я вся на нервах. Сегодня впервые играю перед группой, – она подвинулась ближе и, поправляя мне волосы, внимательно осмотрела лоб. – Вроде цел… Ещё раз прости. Мне пора бежать!

И её фигура – уже не троящаяся, а одна-единственная, рыжая и стремительная – скрылась в аудитории.

Я медленно поднялся, отряхнулся и решил остаться в коридоре и послушать, как она будет играть.

В аудитории стояла приглушённая тишина, полная ожидания. Ева села на стул, неловко обняла гитару, и на миг её живые, янтарные глаза стали сосредоточенными и отстранёнными. Она сделала вдох – и коснулась струн.

Звук родился нежным и прозрачным, как осенняя паутина. Мелодия лилась неспешно, выстраивая грустный, задумчивый узор – каждый аккорд был похож на шаг по мокрому октябрьскому асфальту. Это была не песня отчаяния, а скорее тихая повесть о чём-то безвозвратном: об ушедшем лете, о несделанном признании, о промелькнувшем за окном поезде. Переборы звенели тонко, почти хрустально, но в их глубине чувствовалась та сдержанная боль, что живёт где-то под сердцем, когда вспоминаешь то, что уже не вернуть.

И всё это время её лицо, обычно озарённое лучезарной улыбкой, было спокойным и серьёзным.