Её волосы, цвета осенней листвы или медного сплава, будто светились изнутри, когда подхватывали отсветы с потолка. А глаза, тёплые, как янтарь, искрились в лучистой, неровной улыбке – той, что запоминается с первого раза.
На последней перемене я случайно услышал, как эта «лисичка» договаривалась с одногруппниками.
– Я остаюсь на пятую, у нас музыкальный кружок, – голос рыжули оказался таким же живым, как и улыбка, звонким, чуть с хрипотцой.
После четвёртой пары я почти бегом двинулся к аудитории, где должен был собраться музыкальный кружок. У самой двери замер знакомый рыжий силуэт – она стояла ко мне спиной.
Я сделал шаг ближе, и вдруг – удар.
Девушка резко развернулась, и гитара в чехле со всего размаха впечаталась мне в голову. Коридор поплыл перед глазами, распадаясь на три, а то и четыре части. Ноги подкосились, и я рухнул на пыльную советскую плитку.
– Ой… Ой-ой-ой, что же я наделала! – тревожно выдохнула та самая янтарноглазая. – П-парень, ты живой?
Она присела на корточки напротив. Её волосы, будто огненное облако, опалили мне лицо близостью. А её глаза – или мне всё ещё мерещилось их шесть? – пристально изучали моё лицо.
– Моя голова… не сломала твою гитару? – попытался я разрядить обстановку.
Девушка рассмеялась – смех сдавленный, виноватый. Затем протянула руку – и для помощи, и для знакомства.
– Ева! Приятно познакомиться! – выпалила она, почти крича. Было то ли звуковым искажением после удара, то ли просто её манерой.
– Паша! Взаимно! – почти выкрикнул я в ответ.
– Прости, что приложила тебя… Нельзя так со спины подкрадываться, я вся на нервах. Сегодня впервые играю перед группой, – она подвинулась ближе и, поправляя мне волосы, внимательно осмотрела лоб. – Вроде цел… Ещё раз прости. Мне пора бежать!
И её фигура – уже не троящаяся, а одна-единственная, рыжая и стремительная – скрылась в аудитории.
Я медленно поднялся, отряхнулся и решил остаться в коридоре и послушать, как она будет играть.
В аудитории стояла приглушённая тишина, полная ожидания. Ева села на стул, неловко обняла гитару, и на миг её живые, янтарные глаза стали сосредоточенными и отстранёнными. Она сделала вдох – и коснулась струн.
Звук родился нежным и прозрачным, как осенняя паутина. Мелодия лилась неспешно, выстраивая грустный, задумчивый узор – каждый аккорд был похож на шаг по мокрому октябрьскому асфальту. Это была не песня отчаяния, а скорее тихая повесть о чём-то безвозвратном: об ушедшем лете, о несделанном признании, о промелькнувшем за окном поезде. Переборы звенели тонко, почти хрустально, но в их глубине чувствовалась та сдержанная боль, что живёт где-то под сердцем, когда вспоминаешь то, что уже не вернуть.
И всё это время её лицо, обычно озарённое лучезарной улыбкой, было спокойным и серьёзным.






