— Ас тобой-то что?! Боже…
Вдруг девчонка заразная?! Вдруг она…
— Она спит?
— Посмотри мне в глаза! Так, — женщина заботливо прикоснулась к ее влажным вискам. Такое же прикосновение, как в детстве — сперва мать покричит, за что-то выругает, а потом, когда поймет, что ты больна, сразу сделается нежной и заботливой. — У тебя жар! А куда положить… К нам с отцом нельзя, а туда… Ну, я придумаю что-нибудь…
Она была почти в истерике, но старалась держаться.
Маша прижалась губами к ее щеке:
— Мне сейчас так плохо, я просто хочу прилечь.
Мам, почему мы так его боимся?
— Отца?! — Та крепко обняла дочь:
— Перестань! Не делай из него пугало! Я бы вообще не стала тебя сейчас мучить, наврала бы, что девочка — дочь наших знакомых, придумала бы что-то, но…
— Что?
Мать отстранилась и пристально посмотрела ей в глаза:
— Сегодня у твоей Светы весь день был бред. Сейчас температура слегка упала, она спит. Кажется, ничего страшного. Только.
В бреду она все время повторяла, что домой не вернется, потому что ее мать — убийца и убила — из-за нее. И еще что-то бормотала, но я уже не могла разобрать. Кажется, вовсе не по-русски. Было похоже на стихи. У тебя есть телефон ее матери? Ты говорила…
— В сумке, на фантике от жвачки, — пробормотала Маша и мягко опустилась на пол. Как ее перенесли в родительскую постель, она не помнила. Был минутный просвет — она видела отца в слабом свете ночника — тот сидел на краю постели и держал ее за руку. Кажется, говорил что-то, но она не слышала, потому что захлебывалась от кашля. Потом являлась мать, поила ее чем-то кислым и прохладным — и снова провал. А дальше — сны, странные и вязкие, наполненные горячей темнотой и знакомыми лицами — Светлана, ее мать, Дима, Татьяна, родители… Она слышала, как кто-то сказал над нею: «В больницу», но и это приняла за сон. Ей казалось, что на грудь тяжело легла кошка — у Вассы была такая привычка. Дышать было трудно, она приподняла руку, чтобы прогнать кошку, но та не ушла. А после ей показалось, что она снова бежит по подземному переходу метро, торопливо вытирая слезы, дуя в замерзшие ладони, потому что перчатки… Перчатки она оставила где-то, а где — уже не помнила. Во всяком случае, это было уже не важно.
Подземный переход
— Простите, но мне кажется, что обсуждать тут нечего, — женщина держалась спокойно и с достоинством. Глаза были ясны и прозрачны, прическа — в полном порядке. Голубкин рассматривал ее задумчиво и с большим интересом.
— На Свету очень большое впечатление произвело то, что случилось у нас в тамбуре, — продолжала мать, хладнокровно глядя прямо ему в глаза. — Она эмоциональная девочка.






