Он выделялся и ростом, и какой-то внутренней силой, размахом жестов, громким смехом, который перекрывал гармонь. И он ее заметил. Непонятно почему. Она тогда сидела в уголке, скромная, в своем лучшем, но все равно простеньком платьице. Может, тогда, в двадцать лет, в ней и правда играла кровь, и щеки горели румянцем, и глаза, отраженные в огоньках лампочек, блестели? Может, тогда ее скромность показалась Василию загадкой? Он подошел, пригласил танцевать. Она, запинаясь, отказалась. Но он не отстал. Стал ухаживать: провожал от избы Агафьи, приносил то конфетки-подушечки, то пряники. Говорил комплименты, от которых у Марии уши горели.
Василий казался сильным, надежным, веселым. Теперь, оглядываясь назад, она понимала: это была не сила, а буйство, не надежность, а желание обладать, и веселье его было громким, чтобы заглушить пустоту внутри.
Но тогда она видела его другим. И еще у него был свой, крепкий отцовский дом. А Мария, соскучившись по своему углу, по настоящим, а не арендованным четырем стенам, где можно самой вести хозяйство, рвалась к этому дому. И как-то очень быстро, почти стремительно, дело пошло к свадьбе. «А почему бы и нет? – думала она тогда, слушая его планы. – Вот он, мой человек. Будет свой дом. Будет своя жизнь». А оно вон как оказалось…
Теперь, стоя на крыльце дома Петра и глядя на просыпающийся двор, она думала, что ее мечты самым причудливым, самым неожиданным образом все же сбылись. У нее появился Дом. Настоящий. И странное чувство благодарности судьбе и этому молчаливому человеку переполняло ее.
Она продолжала исследовать свои новые владения. Дом, как она уже поняла, был крепким, основательным. Но не менее крепким оказалось и все, что его окружало. Двор был большим, выметенным до чистого утрамбованного грунта. Справа от дома – просторная стайка под шиферной крышей. В ней теперь стояли в ряд его Ночка с телком и ее Марта. Чисто, сухо, навоз убран. Рядом сарай-навес для дров и инструмента. Дрова, аккуратно сложенные в поленницу под навесом, пахли сосной и березой. Чуть поодаль – крепкий курятник с выгулом, обтянутым сеткой. Куры квохтали, разгребая прошлогоднюю листву. А в самом углу двора, под раскидистой черемухой, стояла баня. Уже старенькая, но всё еще крепкая. Рядом с баней летняя кухня с уличной печуркой.
Но сердце Марии, деревенской бабы, рвалось к огороду. Тот был устроен за низким, но крепким забором-штакетником, и делился на две части.
Чуть поодаль, огороженное жердями раскинулось большое картофельное поле в двадцать соток, еще пустое, коричневое, но уже готовое к жизни. По нему ровными кучами, как стога-малыши, лежал перепревший навоз – тот, что Петр всю зиму вывозил из стайки. «Путний хозяин, – с уважением подумала Мария. – Зимой не сидел сложа руки, удобрение заготавливал».






