ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Делом займись Ольга Усачева Красота спасет мир, но сначала мир должен спасти красоту! Это тихая, глубокая сага о простых вещах. О деревенской женщине Марии, которую все считали некрасивой и бестолковой, и о ее муже Петре, молчаливом леснике-«бирюке». Это история брака по расчету, который стал спасением для них обоих. История о том, как в суровом деревенском быту 80-х годов, среди запаха сена, стука дров и мерного гула телевизора с Олимпиадой-80, рождается настоящая, тихая, огромная любовь. Глава 1. (Мария). Чужой муж Глава 1. (Мария). Чужой муж Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая. Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

А у него в голове, как первые ростки травы, пробивалось новое понимание. Ещё робкое, несформулированное, но уже живое.

И тут он вспомнил ещё кое-что. Рукоделие, которым Мария занималась. Прятала зачем-то, стыдливо засовывая в шкаф или под подушку, будто делала что-то неприличное. Но он-то видел. Видел обрезки ткани, пёстрые, не такие, как вся её серая одежда. Видел на столе забытую иголку с длинной ниткой, алой или синей, как василёк. Видел однажды, как Мария, думая, что одна в доме, быстро-быстро что-то вышивала по натянутой на пяльцах ткани, а на лице её было такое сосредоточенное, тихое выражение, какого он никогда у неё не видел.

И эта картина почему-то наложилась на другую, стародавнюю, из детства. Мать. Она тоже любила рукодельничать. Длинными зимними вечерами она садилась у печи, и в её руках оживали клубки. Спицы постукивали, рождая узорчатые носки или тёплые свитера. А иногда она доставала пяльца и начинала вышивать – цветы, птиц, диковинные узоры. Он, маленький, сидел на полу у её ног, играл с деревянными солдатиками и краем глаза наблюдал, как материны пальцы, шершавые от хозяйской работы, такие неуклюжие с топором или ведром, творили тут тонкое, почти волшебное чудо. В комнате стояло тихое, уютное потрескивание поленьев, пахло печеным хлебом и шерстяными нитками, и это было самое безопасное, самое тёплое чувство в его жизни – чувство дома.

Мария… она в этом была похожа на мать. Не во внешностью, нет. А в этом тихом сосредоточении, в этих бережных движениях, в самой атмосфере спокойного, плодотворного труда, который преображал дом изнутри. Эта схожесть делала Марию странным образом родной, знакомой. Не чужой бабой, которую он из жалости приютил, а продолжением чего-то давнего, почти забытого, но очень важного.

А ещё – он иногда слышал, как Мария поёт. Когда думала, что он во дворе или ещё не вернулся, а он задерживался в сенях, разуваясь. Из-за двери её комнаты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Не песня даже, а так – мелодичный полунапев, полушепот, под который работали руки. В эти мгновения её голос, обычно дрожащий и беззвучный, становился ровным, мягким. И лицо её, наверное, менялось. Он этого не видел, но почему-то был уверен. Оно теряло выражение вечного испуга, разглаживалось, и в глазах, тех самых водянистых, появлялась какая-то глубина, искорка. В такие минуты, думал Петр, глядя на стволы сосен, уходящие в небо, она наверняка была… ну, если не красивее, то… приятнее. Спокойнее.

Он резко встряхнул головой, отгоняя эту лирику. Хватит. Стоит тут, мечтает, как девка. Надо работать. Лес не ждёт, сушь не спит.

Но когда он тронулся дальше, шаг его был чуть твёрже, а на душе – чуть светлее, чем час назад. В доме, куда он вернётся вечером, будет не просто тихая, полезная женщина.