Петр стоял в дверях, уже одетый, и смотрел на нее. Смотрел долго. Потом медленно подошел, присел рядом на корточки, нежно прикасаясь к её плечу.
– Мария, – сказал он тихо. – Ты беременна.
Это был не вопрос. Это был приговор. Тихий и неумолимый. Она не смогла ответить. Только кивнула, уткнувшись лицом в колени, ожидая, что сейчас последует тяжелое молчание, холод.
Но он не ушел. Он взял ее за плечи, осторожно, как драгоценность, поднял и прижал к себе. Прижал так крепко, что кости затрещали. Он не говорил ничего. Просто держал. А потом она почувствовала, как его могучие плечи под ее щекой начали мелко-мелко дрожать. Он… смеялся? Нет. Он плакал. Беззвучно, по-мужски, сдавленно. Или это было что-то третье, для чего у нее не было слов.
Он отпустил ее, отстранился, и она увидела его лицо. Оно было мокрым от слез, но преображенным. Озаренным, радостным. В его серых глазах, обычно таких суровых, светилось что-то невероятное – глубокая, молчаливая гордость и чистое, безоговорочное счастье, которое не требует слов.
– Чудо ты моё, – выдохнул он хрипло и снова притянул ее к себе, целуя в макушку, в виски, в мокрые от слез глаза. – Моя хорошая. Ты наше чудо.
Все ее страхи, вся ее вера в собственную неполноценность рассыпались в прах под тяжестью этой его немой, всесокрушающей радости. Он не разочарован. Он – счастлив!
Но радость оказалась трудной. Беременность давалась тяжело. Тошнота не отступала, слабость валила с ног, голова кружилась. Мария с ужасом думала, что вот теперь-то она станет обузой, бесполезным грузом. Но Петр думал иначе.
Он взял на себя всё. Не в переносном, а в буквальном смысле. Он вставал раньше нее, топил печь, готовил завтрак. Он делал женскую работу. Впервые в жизни Мария видела, как этот огромный, молчаливый мужчина, чьи руки привыкли держать топор и ружье, ловко орудует ухватом у печи, помешивая кашу. Как он, нахмурившись от сосредоточенности, варит ей борщ, строго следуя её указаниям: «Сначала косточку, потом лук пассеровать, а свеклу отдельно с уксусом…» Как он, стоя на коленях, с усердием моет полы в доме, ворча себе под нос: «И как вы, бабы, с этим управляетесь…».
Для деревни это было немыслимо. Соседи, завидев Петра с коромыслом у колодца или выбивающего половики, сначала покачивали головами, обменивались многозначительными взглядами. «Бабу совсем избаловал», «Мужик под каблуком».
Но постепенно, глядя на его спокойную, деловую озабоченность, на то, как он оберегает свою жену, в их взглядах исчезла насмешка. Появилось уважение. Пусть и недоуменное. Такого они не видели. Мужик, не стыдящийся заботы о беременной жене, становился в их глазах не подкаблучником, а каким-то особенным, может, даже немного святым чудаком. Сильным настолько, что ему не нужно было доказывать свою мужественность пренебрежением.






