Мария не придала значения – сбился цикл от переживаний, от новой жизни, от счастья, в которое она до сих пор порой не могла поверить. Но неделя сменилась другой, а привычного женского не наступило.
Потом добавилась странная, непривычная тяжесть внизу живота, будто там что-то теплое и плотное поселилось. И еще – дикая, необъяснимая усталость. Она засыпала, едва присев на лавку после ужина.
Однажды утром, когда она принялась за обычную работу – ставила тесто на хлеб, – от запаха свежих дрожжей ее вдруг вывернуло. Она едва успела добежать до сеней. Стояла, согнувшись, опершись о холодные бревна стены, и слушала, как сердце бешено колотится в ушах. Не страх, а полное, всепоглощающее неверие охватило ее. Не может быть! Врачи тогда, еще при жизни Василия, ничего толком не нашли, но годы шли, а ничего не происходило. Василий, злой и пьяный, кричал: «Пустоцвет! Некудышная! Даже сына мне родить не можешь!». И она поверила. Поверила, что она – бракованная. Что ее женское тело не способно на главное – на рождение ребенка.
А теперь… У неё, бракованной, те самые признаки, о которых шептались замужние подруги. Она побрела в свою комнату, села на кровать и осторожно, будто боясь разбудить, положила ладонь на еще плоский живот. Там ребенок? Сердце ушло в пятки от леденящего ужаса и безумной, несбыточной надежды. Что, если? Нет, не может. Но если… Что скажет Петр? Он взял ее как хозяйку, как помощницу. Ему нужна была жена, а не обуза с ребенком. Он ведь и так столько на себе тянет. Она представила его разочарованное, замкнувшееся лицо, и ей стало физически плохо. Лучше молчать. Пока можно. Может, обойдется, может, ошибка.
Но тело не обманешь. Усталость росла, тошнота стала верной спутницей утра. Она пряталась, когда ее выворачивало, жевала сухую корочку хлеба, чтобы заглушить подступающую дурноту. Но Петр был лесником. Он читал следы, улавливал малейшие изменения в поведении зверя. Как он мог не заметить изменений в ней?
Он заметил. Молча, как всегда. Но стал пристальнее смотреть на нее за столом, когда она отодвигала тарелку с любимой едой, от которой теперь воротило. Как-то раз, когда она, бледная, прислонилась к стене, переводя дух, он подошел и просто положил ей ладонь на лоб. Рука была теплой и шершавой.
– Ты в порядке? – спросил он хрипло.
– Да, просто устала немного, – солгала она, глядя в пол.
Он не стал допытываться. Но на следующее утро, когда она натужно пыталась поднять полное ведро с водой для скотины, он молча перехватил его у нее из рук.
– Иди в дом. Я сам.
И вот настал день, когда скрывать стало невозможно. Она проснулась от очередного приступа тошноты, едва добежала до ведра в сенях и осталась сидеть на корточках, слабая, дрожащая, со слезами беспомощности на глазах. Она не слышала его шагов.






