Рядом женщина в потертом платке прижимала к себе мальчика лет пяти или шести. Тот время от времени кашлял и прятал лицо в материнскую одежду. Стоять спокойно он тоже не мог, все переступал с ноги на ногу.
На земле лежали узел с пожитками и небольшая плетеная корзина. Все, что семья сумела унести на себе, помещалось возле одной монастырской створки.
Напротив них горячился бородатый мужчина в добротном кафтане. С ним приехали еще двое.
— Отче игумен, ушел тайно, до света, — говорил он подошедшему Евфимию. — Из Вышнего вышли всей семьей, добро собрали. Вешняк велел вернуть, пока дальше Волока не ушли.
Крестьянин перебил его:
— Не тайно я, отче. Вешняку говорил: к Юрьеву сроку пойду. Пожилое отдам, что положено, и уйду. У меня другой двор принят.
Вот и Юрьев день.
В школе на это отводили примерно полстроки: крестьянин мог перейти от одного владельца к другому около осеннего Юрьева дня, заплатив пожилое. Неделя до, неделя после — что-то такое я помнил еще с тех времен. А пожилое платили хозяину за сам уход со двора и земли. Долги считались отдельно.
Теперь передо мной стоял такой крестьянин со всей семьей, а я пытался вспомнить подробности из школьного учебника.
Бородатый сразу вспылил:
— Какое тебе пожилое? На тебе семь рублей долгу да хлеб! Ты сперва монастырское отдай, тогда про выход заикайся.
Мужик даже отступил.
— Семь? Откуда семь-то? Я таких денег сроду не видел! Конь пал — хлеб брал, это правда. Потом овсом отдавал. На подводах ходил, лес возил. В прошлом году Вешняк четыре называл. Теперь семь откуда?
Евфимий дал обоим выговориться и спросил у бородатого:
— Ты кто?
Тот представился Кузьмой, человеком Вешняка. Потом игумен повернулся к крестьянину, узнал имя — Федот Семенов — и спросил, куда тот собирался.
Федот отвечал осторожно. За Волоком ему обещали пустующий двор. Еще весной боярский человек сказал: коли сможет выйти по сроку и рассчитаться, примет семью.
Кузьма фыркнул:
— Какой нынче выход? Заповедано.
Тут я насторожился. Заповедные лета я тоже помнил. Если бы не увлечение той картиной и не прочитал бы подробностей: при Иване Грозном переходы начинают запрещать, потом закрепощение усиливается дальше. А вот точный год и порядок введения запретов я смутно помнил. Кажется, историки и сами спорили, когда именно и на каких землях это началось. Во всяком случае, про единый государев указ «с сегодняшнего дня всей Руси стоять на месте» я ничего уверенно сказать бы не смог.
— Кто заповедал? — спросил Евфимий.
Кузьма сразу сбавил тон.
— Вешняк говорил, нынче выходов не давать.
— Откуда у него такое распоряжение?
— Из монастыря, должно быть.
— Видел?
— Нет, отче.
Игумен повернулся к одному из своих людей.
— Поднимут государевы грамоты, что по нашим вотчинам нынче пришли. И записи монастырские посмотрят.






