Тогда узнаем, что велено по Вышнему.
Кузьма прикусил язык.
Женщина тем временем почти не слушала спор. Мальчик снова закашлялся, и она присела перед ним поправить зипун.
— Отче, хоть под крышу пустишь? С ночи в дороге, малец продрог.
Я подошел чуть ближе. В человеческие врачи я себя не записывал, но стоять в стороне, пока ребенок кашляет на холоде, тоже не мог. Он дышал нормально, губы были обычного цвета. Нос забит, глаза слезятся. Пока похоже на простуду.
— Давно кашляет? — спросил я.
Женщина посмотрела на меня настороженно.
— Третий день. Вчера почти отпустило, а ночью опять.
— Жар был?
— В дороге не разберешь. Руки у него ледяные.
Я обратился к монастырскому человеку:
— Согреть его надо. Воды теплой дать понемногу. Если жар поднимется или дышать станет тяжело, пусть позовут того, кто детей лечит.
На большее я не полез.
Евфимий распорядился оставить семью при гостевом дворе до разбора. Женщина перекрестилась и сразу взялась за узел, словно боялась, что игумен передумает.
Заговорил Федот. Два года назад у него пал единственный рабочий конь. Весной пришлось нанимать соседского, а семенное зерно он взял через Вешняка. После урожая часть вернул овсом. Потом несколько раз ходил с монастырскими подводами и возил лес. По его словам, Вешняк обещал часть работы зачесть в долг.
— Сколько хлеба взял? — спросил Евфимий.
Федот уверенно назвал меру. А сколько именно вернул, сказать затруднился. Помнил, когда возил мешки и ходил с подводами, но в числах путался.
Жена, уже собиравшаяся идти за сторожем, остановилась.
— После Петрова дня два раза ездил. Потом после сенокоса еще. Тогда колесом ногу ушиб.
— Точно, — подхватил Федот. — И овес отдавал после жатвы, пять мер…
— Четыре, — вмешался Кузьма. — Пятую тебе опять на семена записали.
— Так ту меру я потом вернул!
Через минуту они спорили уже о том, какая подвода была обычной повинностью, а какую обещали считать в погашение долга.
Точь-в-точь как у меня на приеме. Хозяин говорит: «Лекарство давал». Спрашиваешь какое — белое. Сколько давал — пока не кончилось. Только Федот пытался вспомнить, что за два года вернул монастырю и сколько отработал в счет долга. От этого зависело, где будет жить вся его семья.
— По памяти хватит, — остановил их Евфимий. — Где долг записан?
Кузьма ответил, что у Вешняка есть долговые записи по дворам, а хлебные выдачи отмечают отдельно.
— Пожилое ему считали?
— До того не дошло, — сказал Федот. — Я Вешняку объявил, что уйти хочу. Он велел из двора не соваться.
Теперь даже я разобрался. Сперва надо выяснить, разрешен ли Федоту выход в нынешний срок и сколько с него пожилого. С долгом за зерно надо было разбираться отдельно. Вешняк свалил оба вопроса в одну кучу, заявив, что должник вообще никуда не пойдет.






