— Тебя тоже?
— Государь велел меня вернуть под караулом, когда здесь закончат с учебой. Значит, когда-нибудь повезут.
Я сказал это привычно с усмешкой, но она осталась серьезной.
— Ты все про это смеешься.
— Так удобнее, чем каждый раз пугаться.
Аксинья опустила глаза на сложенное полотно.
— С другими как хочешь. Со мной не надо так.
Похоже, ей надоело угадывать, когда я действительно спокоен, а когда отшучиваюсь.
— Хорошо, — сказал я. — С тобой постараюсь.
Она подняла глаза.
— В Слободу не хочешь возвращаться?
Хотелось отшутиться, я собрался сказать что-нибудь про государево гостеприимство и бесплатное содержание в порубе, но сдержался.
— Да, — ответил я. — Там слишком многое может повернуться в любую сторону.
Аксинья медленно выдохнула.
— Елена Ивановна тебя не отдаст просто так.
— Это как раз может только все усложнить. Царевич тоже за меня вступится. А когда отец с сыном начинают спорить… не хочу я быть причиной этого спора.
После недавней истории в Слободе объяснять смысл фразе не надо было.
Несколько мгновений мы стояли молча. Снаружи кто-то тащил ведро. В стойле мерин переставил ногу и шевельнул ухом.
Аксинья дождалась, как я поем.
— Завтра опять приду рыжую посмотреть.
Я посмотрел на нее.
— Приходи.
Она чуть улыбнулась, затем поправила платок и ушла к гостевому двору.
Я еще немного постоял у стойла, потом вернулся в проход. Микита объяснял другому пареньку, почему рыжий мерин не падает, хотя спит стоя.
Наверное, нужно будет навещать выздоровевшую кобылу, чтобы видется с Аксиньей, иначе другого повода выйти за монастырские стены я не найду. Хотя мне и дали свободу, но не стоит ею злоупотреблять, а тут отличный повод ля коновала — жеребая Елены.
Наутро я снова оказался возле хозяйственных книг, хотя запала уже не чувствовал. С овсом все постепенно становилось понятно. В огромном монастырском хозяйстве каждому поручали свое дело. В селе был староста, над несколькими селениями могли поставить монастырского слугу. Хлеб принимали при амбаре, выдачу записывали отдельно.
В строках по Вышнему несколько раз попадался некий Степан Вешняк. Мне объяснили, что он сидит на тамошнем ключе — ведает целой группой монастырских владений. Через него собирали зерно и подводы; он же разбирался с крестьянскими повинностями и расчетами. При таких обязанностях его имя в книге вполне могло встречаться часто.
До полудня я успел только сверить с Ларионом очередную выдачу, когда у внешних ворот кто-то заругался. После смерти Федьки и ночной истории с Еленой незнакомых людей теперь проверяли очень тщательно. Я сперва решил, что опять поймали кого-нибудь из приезжих слуг, и вышел.
У ворот стоял худой мужик лет тридцати пяти, с обветренным лицом и дорожным мешком через плечо.






