Она устроила сына поглубже между тулупами, потрогала ему лоб, потом вдруг спросила мужа:
— Кашу взял?
Федот растерялся.
— Какую?
— Горшок в дорогу. Я у печи оставляла.
Он полез под рогожу, перерыл два узла и наконец вытащил закрытый горшок. Женщина только после этого успокоилась.
Я невольно усмехнулся. Мужчины вокруг считали рубли и решали, кому достанется двор, а у нее впереди была зимняя дорога с ребенком. Горячая каша на первом ночлеге занимала в этой дороге главное место.
— Куда сегодня дойдете? — спросил Иван.
— До двора знакомого, Государь. Там заночуем. Завтра дальше.
— Мальца береги. Мороз к ночи крепче будет.
Федотова жена благодарно перекрестилась.
Монастырский человек принес еще одну запись, передал ее приезжему в овчинном кафтане, и на этом дело закончилось. Федот надел шапку, взял лошадь под уздцы и повел со двора. Колеса тяжелой телеги продавили свежий снег до мерзлой земли. На подъеме хозяину пришлось подбодрить лошадь голосом; человек нового хозяина спешился и пошел рядом.
Иван дождался, пока они освободят проезд, потом тронул мерина. У меня был диссонанс, обычно баре ведут себя по-другому, а тут возок попустил. Все же не испоганился наследник, хороший человек. Уже за воротами он спросил:
— Ты вчера из-за этого с Евфимием засел?
— Отчасти.
— Он утром про какие-то ряды говорил. Я спросил, что вы там затеяли, а он велел тебя самого пытать.
Царевич говорил без особого интереса к монастырским подробностям. Я тоже не собирался пересказывать ему весь вчерашний спор.
— Пока ехал через деревни, насмотрелся: один двор снимается, другой въезжает, семьи и пожитки едут по морозу, потому что срок подошел. А если хозяин затянет расчет, человек еще год сидит. С Евфимием дошли до того, что люди и сейчас рядятся, когда берут новый двор или подмогу. Может, срок такого ряда тоже можно заранее оговаривать.
Иван чуть повернул голову.
— На сколько?
— На сколько договорятся. Три года, пять. После последней жатвы свел счет и решаешь дальше: остаешься или уходишь.
Царевич некоторое время правил молча. Я уже решил, что тема его особенно не задела, когда он спросил:
— А служилый человек что станет делать?
Я сперва решил, что ослышался.
— В каком смысле?
— У богатого боярина дворов сотни. Он даст мужику землю получше и хлеба подмогой — так люди потянутся к нему. А у сына боярского пять дворов. Уйдут два крепких хозяина, и на что ему держать коня с оружием?
Вот тут я задумался.
Мы с Евфимием вертели вопрос между крестьянином и владельцем земли. Игумен оперировал понятиями двор, урожай, повинности, ссуда. Я смотрел на то, как короткий срок превращается в удобную удавку. Иван же сразу посмотрел с точки зрения государственного устройства.
Поместье ведь давали за службу.






