Хлеб с крестьянских дворов содержал хозяина и позволял ему служить: за счет урожая держали коня, поправляли оружие. Стоило хорошим дворам перетечь к более богатым соседям, и какой-нибудь небогатый служилый человек быстро оказывался с землей, которая почти ничего ему не давала.
— Об этом мы вчера не говорили, — признался я.
Иван подтянул вожжи, обходя разбитый снег у ворот.
— Вот и поговори еще.
Никакой насмешки в его голосе не было. Он действительно всерьез обдумывал этот вопрос.
— Сам ряд тебе кажется плохим? — спросил я.
— Я пока мало слышал. Если заранее писать, что человеку дали и сколько с него брать, польза есть. Только одного мужика считать мало. Земля государю службу держит через хозяина. Уберешь одно правило — другое место просядет.
Слова прозвучали проще, чем все то, что мы вчера успели наговорить с Евфимием, и именно поэтому попали точнее.
Я посмотрел вслед Федотовой телеге. Та уже взобралась на пригорок. Федот шел рядом с лошадью, придерживал воз на колее; его жена поправляла тулуп на сыне. Мужик получил право уйти туда, куда сам собирался, и одновременно уже задолжал людям, к которым ехал.
Иван тоже проводил телегу глазами.
Он дал мерину тронуться быстрее. Мы въехали во двор, а Федот со своим домом на колесах тем временем скрылся за пригорком.
К вечеру Серого сморило. После снега и возни с корой щенок добрался до своей подстилки, свернулся там кое-как и уснул, вытянув задние лапы. Я успел поужинать, вернулся в комнату и только взял одну из старых порядных записей, присланных Евфимием, когда в дверь постучали. Человек Богдана Яковлевича передал, что меня ждут сейчас, и по его лицу было понятно, что речь пойдет далеко не о Федотовых долгах.
У Бельского сидел Иван Иванович. Царевич после дневной поездки переоделся, выглядел бодро, только держался теперь серьезнее. У стены на низкой лавке находился тот самый слуга, которого взяли после ночной ловушки с Елениной кобылой.
За несколько дней Зюзин довел его до такого состояния, что разглядывать подробности не хотелось. Лицо осунулось, на запястьях темнели следы от веревки, одну руку он держал близко к животу. Здесь допросом называли способы, от которых современный следователь лишился бы и погон, и свободы. Толку, судя по всему, вышло мало.
Бельский стоял возле стола и перебирал бумаги.
— Третий день одно и то же, — сказал он, когда я вошел. — На дыбе молчал, после дыбы молчит. Воды попросит, имя свое назовет — и все. Про того, кто его нанял, ни слова.
Пленный смотрел в пол. На нас даже головы не поднял.
Иван мрачно спросил:
— Может, сказать ему нечего?
— Может. Но тогда боль терпит зря, а дураком он мне не кажется. Скорее знает достаточно, чтобы бояться кого-то больше меня.
Раздражение в голосе Богдана я прежде почти не слышал.






