Я знаю, каково это — когда мир рушится не медленно, а мгновенно, когда из груди вырывают всё, что держало тебя живой. Я знаю этот холод, который заполняет внутренности, когда понимаешь: нет.
Теперь это переживёт он.
И от этой мысли меня сгибает почти физически. Цепь не даёт упасть вперёд, но я всё равно наклоняюсь, прижимаюсь лбом к колену, и из груди вырывается сдавленный звук, который я даже не пытаюсь остановить.
Если бы я не появилась в лесу. Если бы я не согласилась пойти с ними. Если бы я тогда, на поляне, отказала Ариану, когда он протянул мне руку. Если бы я ушла глубже в чащу. Если бы я просто легла под деревом и позволила холоду забрать меня.
Лучше бы я замёрзла.
Лучше бы я осталась одна среди корней и мха, с пустым животом и разорванной душой, чем принести смерть в их дом. Они жили тихо. Они нашли свой угол, свой порядок, своё маленькое счастье. И я вошла туда — с кровью на руках, с преследователями за спиной, с тенью Кордекса.
Я думаю о том моменте, когда Мирая улыбнулась мне и сказала: «Пойдём с нами». Если бы я знала, что произойдёт, я бы развернулась и ушла.
Хочу отмотать время назад. Вернуться к тому вечеру. К её светлым волосам, к смеху у костра, к тому, как она дразнила меня из-за рубашки. Я хочу встать между ней и клинком. Я хочу успеть.
Но времени нет.
Есть только это знание: теперь он будет жить с тем, с чем я уже живу.
С пустотой.
И, возможно, с ненавистью ко мне.
И он будет прав.
Прижимаю ладонь к глазам, но слёзы всё равно просачиваются сквозь пальцы. Я стараюсь дышать тихо, потому что здесь нельзя позволить им услышать слабость. Но внутри всё разрывается. Я никогда не смогу объяснить ему. Никогда не смогу сказать, что я не хотела этого. Что я бы выбрала смерть, если бы могла.
И теперь он остался один среди скал и леса, с телом сестры на траве.
От этой мысли хочется выть.
Но я сижу молча.
Прикованная к стене.
И понимаю, что никакая боль не вернёт её назад.
Шорох за дверью вырывает меня из мыслей так резко, что я мгновенно выпрямляюсь. Слёзы, которые ещё мгновение назад катились по щекам, я стираю ладонью, торопливо, почти грубо. Спина выпрямляется сама, взгляд становится твёрдым. Я смотрю на дверь и жду.
Дверь открывается не рывком, а осторожно, и в проёме появляется не тот холодный силуэт, к которому я уже готова. Входит пожилой мужчина. Худой, почти прозрачный, плечи узкие, одежда висит на нём свободно, лицо изрезано морщинами, а кожа сероватая — видно, что ест он мало, как и большинство здесь. Он не похож на солдата. В его движениях нет агрессии.
В его глазах — жалость.
Я замечаю это сразу. И это почти больнее, чем ненависть.
В руках у него деревянная миска и грубая глиняная кружка. Он закрывает за собой дверь, но не запирает её полностью, просто прикрывает, чтобы внутрь не задувал ветер.






