ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кордекс никогда не был чудом. Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать. ... Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно. Он спасал жизни. Дарил шанс тем, кто стоял на грани. Но у всего есть цена. И однажды Кайра заплатила сполна. Оставшись одна в мире, который не умеет щадить. Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением. Он становится причиной. Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса. Иногда конец — это не выстрел. Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я знаю, каково это — когда мир рушится не медленно, а мгновенно, когда из груди вырывают всё, что держало тебя живой. Я знаю этот холод, который заполняет внутренности, когда понимаешь: нет.

Теперь это переживёт он.

И от этой мысли меня сгибает почти физически. Цепь не даёт упасть вперёд, но я всё равно наклоняюсь, прижимаюсь лбом к колену, и из груди вырывается сдавленный звук, который я даже не пытаюсь остановить.

Если бы я не появилась в лесу. Если бы я не согласилась пойти с ними. Если бы я тогда, на поляне, отказала Ариану, когда он протянул мне руку. Если бы я ушла глубже в чащу. Если бы я просто легла под деревом и позволила холоду забрать меня.

Лучше бы я замёрзла.

Лучше бы я осталась одна среди корней и мха, с пустым животом и разорванной душой, чем принести смерть в их дом. Они жили тихо. Они нашли свой угол, свой порядок, своё маленькое счастье. И я вошла туда — с кровью на руках, с преследователями за спиной, с тенью Кордекса.

Я думаю о том моменте, когда Мирая улыбнулась мне и сказала: «Пойдём с нами». Если бы я знала, что произойдёт, я бы развернулась и ушла.

Хочу отмотать время назад. Вернуться к тому вечеру. К её светлым волосам, к смеху у костра, к тому, как она дразнила меня из-за рубашки. Я хочу встать между ней и клинком. Я хочу успеть.

Но времени нет.

Есть только это знание: теперь он будет жить с тем, с чем я уже живу.

С пустотой.

И, возможно, с ненавистью ко мне.

И он будет прав.

Прижимаю ладонь к глазам, но слёзы всё равно просачиваются сквозь пальцы. Я стараюсь дышать тихо, потому что здесь нельзя позволить им услышать слабость. Но внутри всё разрывается. Я никогда не смогу объяснить ему. Никогда не смогу сказать, что я не хотела этого. Что я бы выбрала смерть, если бы могла.

И теперь он остался один среди скал и леса, с телом сестры на траве.

От этой мысли хочется выть.

Но я сижу молча.

Прикованная к стене.

И понимаю, что никакая боль не вернёт её назад.

Шорох за дверью вырывает меня из мыслей так резко, что я мгновенно выпрямляюсь. Слёзы, которые ещё мгновение назад катились по щекам, я стираю ладонью, торопливо, почти грубо. Спина выпрямляется сама, взгляд становится твёрдым. Я смотрю на дверь и жду.

Дверь открывается не рывком, а осторожно, и в проёме появляется не тот холодный силуэт, к которому я уже готова. Входит пожилой мужчина. Худой, почти прозрачный, плечи узкие, одежда висит на нём свободно, лицо изрезано морщинами, а кожа сероватая — видно, что ест он мало, как и большинство здесь. Он не похож на солдата. В его движениях нет агрессии.

В его глазах — жалость.

Я замечаю это сразу. И это почти больнее, чем ненависть.

В руках у него деревянная миска и грубая глиняная кружка. Он закрывает за собой дверь, но не запирает её полностью, просто прикрывает, чтобы внутрь не задувал ветер.