— Только не дёргайся, — говорит он негромко, и голос у него мягкий, усталый. — Я просто еду принёс.
В его словах нет приказа. Нет угрозы. Только осторожность — как если бы он боялся спугнуть раненого зверя.
Я смотрю на него, не двигаясь. Цепь звякает тихо, когда я чуть меняю положение руки.
Он подходит ближе, медленно, давая мне время привыкнуть к его присутствию, и ставит миску рядом, на расстоянии, на которое я могу дотянуться. Внутри — густая похлёбка, больше воды, чем крупы, но от неё поднимается пар. Кружка наполнена водой.
Он выпрямляется и делает шаг назад.
— Поешь, — говорит он. — Тебе силы понадобятся.
Я не отвечаю. Только смотрю.
Он задерживает на мне взгляд, и в этом взгляде нет расчёта. Нет интереса. Только сожаление. Он видит перед собой не пленницу, не «опасную», не «ценную добычу». Он видит девчонку, прикованную к стене.
— Если надо будет выйти… — добавляет он, чуть понизив голос. — Я сижу за домиком почти до позднего вечера. Постучи в стену. Я услышу.
Он говорит это так, с оттенком извинения, за то, что вообще участвует в этом.
Продолжаю смотреть на него, и в груди на секунду возникает странное ощущение — тонкая трещина в той уверенности, что здесь все одинаковые. Что весь Кельт — это только холод и камень.
Нет.
Не все.
Он кивает сам себе, будто принял моё молчание за ответ, и разворачивается к двери. Перед тем как выйти, он ещё раз смотрит на меня — и в этом взгляде нет осуждения. Только усталость.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна.
Перевожу взгляд на миску. Запах простой, но настоящий. Живот сжимается от голода, и я понимаю, что не ела толком уже больше двух дней. Руки дрожат не только от цепи, но и от истощения.
Мне нужны силы.
Не чтобы бежать — я понимаю, что сейчас это невозможно.
Чтобы выдержать.
Чтобы молчать.
Пусть делают что угодно — я не скажу ни слова. Ни о Кордексе. Ни о нём. Ни о месте, где живут люди, которых я больше не имею права подставить.
Медленно подтягиваю миску к себе. Металл на запястье звенит, когда я тянусь. Пальцы сжимаются на краю.
Если им кажется, что голод или боль заставят меня говорить — они ошибаются.
Я съем это.
Наберусь сил.
И даже если они убьют меня — я не предам.
Я ем медленно, заставляя себя проглатывать каждую ложку, даже когда горло сжимается не от голода, а от того, что внутри слишком много боли. Похлёбка тёплая, простая, почти безвкусная, но она возвращает телу тяжесть и ясность. Вода обжигает пересохшее горло, и только когда миска пустеет, я отодвигаю её в сторону и опираюсь спиной о холодную стену.
Закрываю глаза.
И почти сразу понимаю, что если позволю себе думать — по-настоящему думать — о Крейдене, о матери, о Мирае, об Ариане, то я не выдержу. Эти мысли не просто причиняют боль. Они ломают. Они разрывают изнутри так, что становится трудно дышать.






