ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кордекс никогда не был чудом. Он научил её подниматься тогда, когда другие уже не могли встать. ... Заставлял раны затягиваться быстрее, чем это должно быть возможно. Он спасал жизни. Дарил шанс тем, кто стоял на грани. Но у всего есть цена. И однажды Кайра заплатила сполна. Оставшись одна в мире, который не умеет щадить. Когда опасность начинает преследовать её на каждом шагу, дар перестаёт быть спасением. Он становится причиной. Единственное спасение — человек, который поклялся больше не давать ей шанса. Иногда конец — это не выстрел. Иногда конец — это дверь, которая закрывается навсегда.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Только не дёргайся, — говорит он негромко, и голос у него мягкий, усталый. — Я просто еду принёс.

В его словах нет приказа. Нет угрозы. Только осторожность — как если бы он боялся спугнуть раненого зверя.

Я смотрю на него, не двигаясь. Цепь звякает тихо, когда я чуть меняю положение руки.

Он подходит ближе, медленно, давая мне время привыкнуть к его присутствию, и ставит миску рядом, на расстоянии, на которое я могу дотянуться. Внутри — густая похлёбка, больше воды, чем крупы, но от неё поднимается пар. Кружка наполнена водой.

Он выпрямляется и делает шаг назад.

— Поешь, — говорит он. — Тебе силы понадобятся.

Я не отвечаю. Только смотрю.

Он задерживает на мне взгляд, и в этом взгляде нет расчёта. Нет интереса. Только сожаление. Он видит перед собой не пленницу, не «опасную», не «ценную добычу». Он видит девчонку, прикованную к стене.

— Если надо будет выйти… — добавляет он, чуть понизив голос. — Я сижу за домиком почти до позднего вечера. Постучи в стену. Я услышу.

Он говорит это так, с оттенком извинения, за то, что вообще участвует в этом.

Продолжаю смотреть на него, и в груди на секунду возникает странное ощущение — тонкая трещина в той уверенности, что здесь все одинаковые. Что весь Кельт — это только холод и камень.

Нет.

Не все.

Он кивает сам себе, будто принял моё молчание за ответ, и разворачивается к двери. Перед тем как выйти, он ещё раз смотрит на меня — и в этом взгляде нет осуждения. Только усталость.

Дверь закрывается.

Я остаюсь одна.

Перевожу взгляд на миску. Запах простой, но настоящий. Живот сжимается от голода, и я понимаю, что не ела толком уже больше двух дней. Руки дрожат не только от цепи, но и от истощения.

Мне нужны силы.

Не чтобы бежать — я понимаю, что сейчас это невозможно.

Чтобы выдержать.

Чтобы молчать.

Пусть делают что угодно — я не скажу ни слова. Ни о Кордексе. Ни о нём. Ни о месте, где живут люди, которых я больше не имею права подставить.

Медленно подтягиваю миску к себе. Металл на запястье звенит, когда я тянусь. Пальцы сжимаются на краю.

Если им кажется, что голод или боль заставят меня говорить — они ошибаются.

Я съем это.

Наберусь сил.

И даже если они убьют меня — я не предам.

Я ем медленно, заставляя себя проглатывать каждую ложку, даже когда горло сжимается не от голода, а от того, что внутри слишком много боли. Похлёбка тёплая, простая, почти безвкусная, но она возвращает телу тяжесть и ясность. Вода обжигает пересохшее горло, и только когда миска пустеет, я отодвигаю её в сторону и опираюсь спиной о холодную стену.

Закрываю глаза.

И почти сразу понимаю, что если позволю себе думать — по-настоящему думать — о Крейдене, о матери, о Мирае, об Ариане, то я не выдержу. Эти мысли не просто причиняют боль. Они ломают. Они разрывают изнутри так, что становится трудно дышать.